Впрочем, долго переживать по поводу неприятностей, которые еще не случились, было не в Лерином характере. Она решила, что нужно бы собрать побольше информации о том, что происходит, и мысли ее переключились на постоянно занимавшую ее в последнее время историю с изразцами, а также с убийством Валентина Резвухина. В конце концов, увольнять ее собирались не сегодня, даже с учетом происков начальника, а значит, пока можно было не расстраиваться.
* * *Каждый раз любовница напоминала ему вчерашний кофе — очень черный, очень сладкий, но безнадежно остывший.
Тонкая талия, переходящая в тугие, слишком крупные бедра, будила воображение лишь пока все это великолепие скрывалось под одеждой. В голом виде она была напрочь лишена изящества, как, впрочем, и положено дворовой девке, ублажающей барина. Простолюдинка, деревенщина, чего с такой взять! Как бы она ни корчила из себя томную даму девятнадцатого века, а крестьянское нутро никакими рюшечками, оборочками и кринолинами не скроешь.
Больше всего ему хотелось только одного — переговорить и уехать, но обижать ее было нельзя, ни в коем случае нельзя.
Конечно, она вряд ли могла до чего-то додуматься, глупа слишком, но нет ничего страшнее обиженной женщины. Поэтому он старательно, по нотам, разыгрывал охватившую его страсть, пил свой остывший, чересчур сладкий черный кофе, в нужных местах стонал, в нужных рычал, думая о своем.
Для того чтобы кончить, ей нужно было много времени, поэтому он и мог себе позволить в голове заниматься своими делами, чтобы в нужный момент ненадолго сосредоточиться на испытываемых физических ощущениях, необходимых для собственной разрядки.
Для того чтобы кончить самому, он представлял, что держит в руках Наталью Гончарову-Пушкину-Ланскую, красавицу с глазами лани, что это она бьется под его тяжелым телом, она кричит от настигающего ее удовольствия. Разряд, и вот уже он сам выгибался дугой, разряжаясь и обмякая. Он всегда поступал так с любой женщиной, которую трахал. И с женой тоже. И с этой вот… Мариной.
Откатившись на край кровати, он наблюдал, как она встает, голая идет к окну, как колышутся ее грузные ляжки, от которых поднимается к горлу кислая тошнота. Ну что поделать, не любит он полных женщин.
— Халат накинь, — от еле сдерживаемого отвращения голос его прозвучал глухо.
— Что? — Марина повернулась к нему, ее голос был еще хриплым от не до конца отпущенного удовольствия.
— Оденься, — он не в силах был сдержать раздражение, но тут же взял себя в руки.
