В маму невозможно не влюбиться, настолько она замечательная!
— Я тогда сейчас быстро переоденусь и маму предупрежу, — сказала она, вскакивая с кресла.
— Я буду ждать вас в машине за проходной. Не надо, чтобы видели, что мы уезжаем вместе. Вы замужем, я женат. Хорошо?
— Хорошо, — Лера даже засмеялась, такой нелепой показалась ей мысль, что кто-то может подумать, что между ними роман.
— И еще, Валерия Константиновна, — начальник слегка придержал ее за руку. — Не надо предупреждать вашу маму, я не хочу, чтобы наш приезд доставил кому-нибудь беспокойство.
Поговорим на месте, ладно?
— Ладно, — согласилась Лера. По здравом размышлении, Олегу она звонить тоже не стала. Вернуться они должны задолго до окончания рабочего дня, а вступать в объяснения, почему начальник так изменился и зачем она с ним куда-то едет, было долго. Этот разговор вполне можно отложить до вечера.
Заперев шкафчик с рабочей одеждой и схватив сумочку, Лера торопливо выскочила из подсобки и побежала к проходной. Впопыхах она не заметила, что забыла на столе телефон, неловко брошенный рядом с чайником.
Дверь за Лерой закрылась, и телефон ожил. Поставленный в беззвучный режим, он вибрировал, привлекая внимание, мигал светодиодным огоньком, призывая взять трубку, но все напрасно.
«Леля Молодцова», — было написано на маленьком экране. Но садящаяся в машину к начальнику Лера этого не видела, про телефон так и не вспомнила и про неожиданный звонок Лельки не узнала.
Корабельные сосны вдоль дороги качались от сильного ветра и тревожно шумели верхушками.
Черная туча, как старый овчинный тулуп, накрыла солнце. Лера вспомнила, как в детстве, когда ее иногда привозили к деду в колхоз, он укладывал ее спать в маленькой комнатке позади своего рабочего кабинета. Зимой темнело рано, уже в четыре часа за окном было не видно ни зги, и чтобы она не боялась просыпаться в темноте, дед включал в углу торшер, на который с одной стороны накидывал свой овчинный тулуп. Свет пробивался сквозь завитки, и Лера любила разглядывать их причудливый орнамент.
Просыпаясь, она даже не сразу звала деда, чтобы поразглядывать колечки меха, сквозь который по краям пробивался свет, а потом пропадал, как будто проглоченный неведомым чудищем.
Небо сейчас выглядело точно так же, как тот торшер. По краям плотного темного тулупа, съевшего солнце, пробивалось робкое свечение. Солнце не сдавалось, но силы были неравные. Черная, явно грозовая туча не оставляла надежд на свет.
