А этот, — Освальд заглянул в начало протокола, — Сергей Самчук из Курска, находится точно посередине. И против нас воевал, а сейчас рассказывает все без утайки, по крайней мере, я того, что он врет, не замечаю, несмотря на весь опыт… А то, что, может, именно из-за его показаний мы поймаем этих загадочных диверсантов, его нисколько не смущает. Опять же, доносить он не сам пришел и, если бы его не обнаружила одна из поисковых групп, так и молчал бы».
От раздумий унтерштурмфюрера отвлекла противно скрипнувшая дверь, и вообще, все здание, на взгляд Бойке, требовало серьезного ремонта, но что делать, если другого пока не подобрали?
«Ого, оба-двое пожаловали!» — Освальд вскочил, вытягиваясь по стойке «смирно».
– Сидите, — махнул рукой Мюллер и, подойдя к допрашиваемому, принялся пристально разглядывать ярко освещенное светом сразу двух настольных ламп с полированными рефлекторами лицо.
– Кто такой? — Освальд открыл было рот, но бригадефюрер недовольно поморщился: — Пусть сам отвечает!
Переводчик, пожилой зондерфюрер «G»[43] из остзейских немцев, старательно перевел вопрос.
– Красноармеец Самчук, господин генерал! — «Хм, а ранг Мюллера он точно определил! Значит, соображает быстро», — подумал Бойке, услышав перевод ответа.
– Где служил?
– Девяносто четвертое управление военно-строительных работ в Слуцке. Плотник.
– Коммунист?
– Нет.
Шеф гестапо резко отвернулся от русского и, подойдя к столу Бойке, сел на край.
– Расскажи про то, как бежал из лагеря! — Мюллер скрестил руки на груди и снова принялся внимательно вглядываться в лицо пленного.
– Я не бегал, нас освободили, господин генерал!
– Рассказывай с самого начала! — приказал Мюллер, не меняя позы.
– В лагерь я попал…
– Нет, про тот день, когда освободили! — уточнил, выслушав первые слова перевода, бригадефюрер.
Историю про «олимпийские игры» Бойке уже слышал, а потому несколько отвлекся, размышляя о том, что он, наверное, никогда бы так не поступил с пленными. Нет, Освальд был убежденным нацистом, но, сталкиваясь по роду службы с «унтерменшами», воспринимал их не как карикатурных полуобезьян, а как упорного и умелого врага.
Точнее, верил он в неоспоримое превосходство немецкой расы в целом над другими, но именно как общности людей, ведомых к своей цели гениальным фюрером, а не как сборище сверхсуществ. Тут, опять же, сказывался характер его службы — слишком часто «истинные арийцы» вели себя по отношению друг другу совсем не так, как предполагала идея «О великом братстве германской крови».
