Разумнее было бы ждать Азвестопуло на явочной квартире. Сам придет и доложит. Но вдруг он под наблюдением и не сумеет отлучиться?
Внутренний рассудочный голос говорил сыщику: если Сергей под надзором, то к нему и в кухмистерской не подойдешь. Зачем рисковать? Но был и второй внутренний голос, безрассудный. И он шептал: а вдруг ты улучшишь момент?
В итоге к вечеру Алексей Николаевич входил в кухмистерскую. Он был в тужурке телеграфиста со споротыми петлицами. Лицо красное, как у сильно пьющего человека, глаза припухшие (пришлось кинуть туда песку), весь вид помятый, но с претензией.
Коллежский советник увидел своего помощника сразу. Тот сидел у окна с мужчиной средних лет, седовласым, заросшим живописной щетиной, и с серьгой в левом ухе. Мишка Глухов! Неуловимый налетчик, иркутский Робин Гуд. Рядом оказался свободный стол, и Лыков уселся с задиристым видом.
— Эй! — крикнул он половому. — Дай вкусной и чего-нибудь на язык положить.
Половой кивнул и убежал за стойку. Лыков прислушался.
Азвестопуло громко рассказывал старый анекдот про полковника, который мечтал сделаться генералом. Долго ждал, а когда получил производство, так обрадовался, что нашил генеральские лампасы даже на подштанники. Вдруг «демон» сменил пластинку и заговорил про баб:
— А вот еще хочу сказать. Про них, окаянных. Бабы бывают двух фасонов: с фигурою и без. Лучше, конечно, чтобы с фигурой.
Мишка лениво согласился.
— Я одну такую знаю, Гертрудой зовут, — продолжил «демон». — Молочное хозяйство — во! Не вру, ей-ей.
— Немка? — уточнил налетчик. — Немки такие, у них это запросто. Только на рожу страшные.
— А эта ничего. Особенно в темноте! Поехали к ней? Она меня ждет… в ночь-полночь. Ей-ей.
Лыков понял, что Азвестопуло узнал начальника и сообщает ему, что в ноль часов будет у Перестай. Можно было уходить, не рисковать, но сыщику захотелось осмотреться. Однако у Сергея, видимо, было на этот счет другое мнение. Он вдруг сказал Глухову:
— А гляди, какой стрюк рядом сел. Давай ему карманы вывернем?
Алексей Николаевич затылком почувствовал, что Мишка тщательно изучает его.
Через минуту маз сказал:
— Больно плечистый. Как бы он нам самим не вывернул.
— Да чего плечистый! Я таких одной левой!
— Заткнись, он нас слышит.
— Ну и пусть слышит, — нагло заявил «демон». — Чего этот гусь тут расселся? И руки у него трясутся. Не люблю телеграфистов, они мне раз в Одессе дундель начистили, ей-ей. Давай отомстим ему за тех. Прямо сей минут.
