"
"Запыхавшийся, с красным от бега виноватым лицом, он обшарил одну за другой все комнаты в доме. Тщетно. Девочки нигде не было. Мальчика охватила тревога. Куда она делась? Не могла же так быстро собраться и уехать домой? Он застыл перед вешалкой, где висела ее маленькая круглая шляпка. Том нежно провел по ней ладонью. Ох, сколько же раз он пытался походя то сбить ее с Полли, то, наоборот, нахлобучить ей на глаза! «Может, она сейчас к отцу на работу отправилась, чтобы на нас пожаловаться?» – подумал он, но тут же сообразил, что такое совсем не в ее натуре.
Не мешало проверить, нет ли ее на улице. Том полез за ботинками в темный чулан и, едва глянув внутрь, так резко отпрянул назад, что едва не грохнулся на спину. Внутри, прижав щеку к резиновым галошам, лежала в полном отчаянии Полли.
– Ну привет, – изумленно выдохнул Том, у которого сразу вылетели из головы все приготовленные слова.
В чулане было совершенно тихо. Девочка не плакала. Свернувшись калачиком, она лежала так неподвижно, что Том вдруг встревожился, не потеряла ли она сознание.
Он склонился над ней. Ресницы у нее были мокрыми от слез, щеки алели сильнее обычного, и она часто-часто дышала. «Ну хоть не в обмороке», – успокоился мальчик. Собрав все остатки решимости, он сел рядом, на низенькую деревянную скамеечку и попросил прощения.
Полли была ужасно сердита, но не обижена. Когда появился Том, она уже справилась со своими чувствами и пришла в себя. Это, конечно, не значило, что она легко могла простить Тома, однако в его тихом голосе ей слышалось искренне раскаяние, и сердце ее постепенно оттаивало.
Он ведь не стал дожидаться, пока она успокоится, а сразу кинулся следом за ней, не искал себе оправданий и назвал подлостью то, что ее дневник взяли без спросу.
Однако, внутренне его простив, Полли доставила себе удовольствие послушать, как гордый, властный и независимый Том смиряет себя. Это казалось ей справедливым, да и Тому было полезно. Словом, она ничего не имела против, чтобы он посидел рядом с ней подольше на неудобной скамеечке, а Фан наверху тем временем успела бы промочить слезами раскаяния пару своих изящных платочков.
– Ну не молчи, пожалуйста, – взмолился он наконец. – Скажи хоть словечко несчастному человеку. Мне ведь сейчас хуже всех. Фан тоже все глаза выплакивает. А ты молчишь как рыба. Но, кроме меня, помирить-то вас некому. Я мог бы, конечно, сбегать к Смайтам за мамой, и она, вероятно, навела бы порядок, но это ведь было бы трусостью.
