— Поговорить надо! — ответил Цзя, смерив его недовольным, раздраженным взглядом. А затем добавил, сделав соответствующий жест рукой: — А вы все садитесь, садитесь!
Все сели… Сердце у каждого билось в тревоге. У Чжунъи нарочно сел позади пожилого сотрудника по имени Му — за его широкой спиной можно было чувствовать себя чуть-чуть спокойнее.
— Все присутствовали на только что закончившемся митинге? — спросил Цзя Дачжэнь.
Никто не решился подать голос. Цзя Дачжэнь повернулся в сторону Цуй Цзинчуня, показывая этим, что вопрос был адресован ему.
Тот ответил равнодушно:
— Так ведь нельзя было не присутствовать!
Как показалось Цзя Дачжэню, в этих словах отчетливо прозвучал вызов. Он сейчас находился в таком взвинченном состоянии, что задевать его было опасно — он в любой момент мог вспыхнуть. Но он знал, что на испуг Цуй Цзинчуня не возьмешь, да и вообще он считал нужным быть повежливее с теми, к кому он еще не подобрал ключей. Поэтому он сдержался, и вместо готовых было сорваться с языка обидных слов у него откуда-то из гортани донесся низкий, пугающий звук.
Помолчав немного, он обратился к аудитории, а поскольку он был не на шутку сердит на Цуя, речь его получилась еще более жесткой, злобной и угрожающей, чем обычно:
— Цель нашего прихода вполне определенная. В нашем секторе скрывается плохой человек. Пока не будем говорить о тяжести его вины. Скажем о главном: человек этот очень неискренен, притворяется тихоней, а сам все еще вредит исподтишка. Он все время пытается угадать, есть ли у нас на него материал.
Так вот, пусть он знает: все доказательства уже у меня в руках!
«Все пропало!» — подумал У Чжунъи и стал ждать, когда Цзя Дачжэнь произнесет его имя. Он безостановочно тер руками свои колени, так что брюки промокли от пота. Эта деталь тоже не ускользнула от цепких глаз Цзя Дачжэня. Он пренебрежительно хмыкнул и продолжал:"
"— Сказать по правде, я собирался вытащить его прямо на митинге, но потом решил еще раз дать ему возможность самому прийти с повинной.
Но я должен сказать этому человеку со всей определенностью: наша снисходительность уже на пределе. Пойти дальше означало бы впасть в правый уклон. — Эти слова предназначались для Цуй Цзинчуня. — С пролетарской диктатурой шутки плохи. Я даю тебе еще два часа на размышление. Если не явишься с чистосердечным признанием, пеняй на себя. После обеда соберем митинг специально для того, чтобы разоблачать тебя. Все, я кончил.
