— Пошла я давеча за околицу собрать хворосту, встретила там человека… бежит из родных мест от голода…
«Бежит из родных мест от голода!» Будто камень навалился на сердце. Он понимал жену, оставившую когда-то родину и в поисках спасения от голода пришедшую в Лицзячжай. Ее отец умер тогда голодной смертью в канаве недалеко от деревни. Страдания подобных горемык Тунчжуну были хорошо известны.
— Так неси же скорее! — сказал он, отодвигая от себя пиалу с кашей.
Едва Цуйин успела выйти за дверь, как Тунчжун пристегнул свой протез.
Добравшись до западных ворот, он увидел старика с седой бороденкой, который полулежал на скатанной постели, обняв обеими руками свой посох. Его с ложки кормила Цуйин. Вокруг толпились сельчане, некоторые из них клали в дырявую корзину старика пампушки. Старик пришел в себя, привстал, принялся благодарить:
— Спасибо! Большое спасибо!
— Дедушка, ты откуда? — спросил Тунчжун.
— Из Люшугуая.
Тунчжун вспомнил Лю Шитоу, кубик, именуемый «Тает во рту».
— Дед, не уходи, я принесу немного кукурузы, провожу тебя домой.
— Спасибо, сынок! — старик показал палкой в ту сторону, откуда только что пришел сам. — За мной идут сотни. Неужто всех их ты одаришь кукурузой?!
Тунчжун вышел за ограду. И увидел у подножья Северных гор длинную цепочку людей. Они шли медленно и молча. Одни несли свернутые в скатку постели, другие — корзины. Навстречу им дул холодный, пронизывающий ветер. Видно было, что брели они по горной заснеженной тропе из последних сил.
Шедший впереди нес за плечами скатанную постель. В руке у него был небольшой рупор. Время от времени он подносил его ко рту и пронзительно кричал:
— Не растягиваться, не отставать!
— Шитоу! — громко позвал его Тунчжун.
Но Лю Шитоу сделал вид, что не слышит, опустил еще ниже голову.
Тунчжун подошел к нему, отвел в сторону:
— Ты ведь секретарь партячейки. Куда людей ведешь?
Лю Шитоу раздраженно бросил:"
"— Больше не называй меня секретарем, зови просто: предводитель нищих! …Ячейка наша решила уйти из этих мест во главе с секретарем, спастись от голода… — Потом взглянул на Тунчжуна, сорвал с головы шапку, взял ее обеими руками наподобие пиалы, согнулся в поклоне, заголосил нараспев, паясничая: — Пода-а-айте милостыню, пода-а-айте, товарищи! Оста-а-авьте на донышке, оста-а-авьте, пожалуйста! Да-а-айте вылизать! Позво-о-льте нам, землепашцам, вылизать! — В глазах у него стояли слезы.
