— Она сидела на диване, обхватив колени, и рассказывала впервые в жизни кому-то о том, что идеальная семья Лейрин была только фасадом.
Отца Алекс окружающие считали строгим, но справедливым. А на деле у эйра Лейрина случались вспышки неконтролируемого гнева. Особенно когда на работе были серьезные проблемы. И срывался он на домашних.
— Я лишь однажды испытала на себе его гнев, когда попалась под горячую руку. Он, используя дар, стал ломать мне кости. Ломать и тут же сращивать. Ломать и сращивать… А брату доставалось гораздо больше.
Но знаешь, что самое страшное? Мы не могли ничего никому сказать. И сейчас я должна носить траур и скорбеть, но я не могу. Я радуюсь. Радуюсь и боюсь, что на людях не смогу скрыть эту радость.
— Алекс. Я знаю, каково это — выдержать дар твоего отца, — вырвалось у меня тогда откровенное признание.
Мы просидели с Алекс до ночи, разговаривая обо всем. Даже о том, о чем раньше никогда не говорили.
На следующий день меня удивил магистр Мейнхаф. Он специально вызвал меня с занятия для разговора в свой кабинет.
И начал с извинений.
— Эйра Найриша, я был не прав насчет вас. Абсолютно. Еще никогда я так не ошибался… Ни в вашем уровне дара, ни в глубине знаний… — Он протянул мне новостной листок.
Один из множества. На нем во всю полосу красовалась магография стены базилики с выжженной формулой.
— О чем вы? — Я попыталась сделать вид, что не имею к этому никакого отношения.
— О том, что у вас, при всей вашей нарочитой невзрачности, есть одна отличительная черта — почерк.
Вернее, то, как вы пишете символ хронос в условиях реакции, когда злитесь.
Сказать, что я была поражена, значит промолчать. Громко и выразительно промолчать. По такой мелкой детали…
— И все же вы, магистр, ошиблись… — тоном «мне это вообще подкинули» возразила я.
— Эйра Росс, мне очень жаль, что я не увидел в вас того, что должен был… — печально сказал Мейнхаф. — Но знайте, хотя это сделали и не вы, — хитро, словно принимая мои условия игры, улыбнулся полутролль, — я считаю, что данная формула — прорыв в алхимии и лекарском деле, и тот, кто ее открыл, оставив свое имя в тени, не требуя славы и не ища выгоды, — истинный маг и ученый.
Он поклонился мне. Тролль со своим кодексом чести и благородства. Въедливый, дотошный, во многом — непререкаемый. Он вызвал во мне невольное уважение тем, что сумел признать свою ошибку.
Я уже почти шагнула за дверь его кабинета, но внезапно остановилась и обернулась.
