— А так можно? Мы же в изоляции.
— Но не мы. К тому же, кто сможет остановить дракона, пересекающего границу?
— Точно не люди.
Представила, как они попытаются это сделать. Стало смешно.
— Так послать? Когда вернёмся, я…
— Нет, не надо. Не сейчас, по крайней мере. В ближайшую пару лет всё равно ничего нельзя будет узнать. Может, потом?
— Договорились.
Дальше мы ехали молча. Тишина не напрягала, не знаю, о чём думал Вэйланд, а я о том, какой же он замечательный. Взял и предложил послать кого-нибудь просто потому, что я переживала за судьбу брата.
Не дожидаясь просьбы, сам взял и предложил.
Не думала, что такие, как он, вообще бывают. Как мне повезло, что у меня такой замечательный друг.
И как жаль, что я так и останусь для него просто другом.
Последняя мысль возникла, словно бы из ниоткуда и заставила задуматься. С чего такие мысли? Стать другом Вэйланда было невероятной удачей и большой честью. Любой на моём месте гордился бы и радовался.
А я? А чего бы я хотела на самом деле?
Ну, же, давай, признайся хотя бы сама себе.
Никто не узнает, о чём ты сейчас думаешь, так скажи это, не вслух, нет, но просто сформулируй эту мысль, которая вертится где-то в глубине сознания уже какое-то время. Давай же, трусиха!
«Я хочу, чтобы Вэйланд стал мне больше, чем другом!»
Даже зажмурилась, осознав, наконец, что всё это время обманывала саму себя. Притворялась, что мне хватает этой дружбы. Что радуюсь ей. Нет, быть другом Вэйланда тоже было здорово, общаться с ним, делиться воспоминаниями, помогать, принимать помощь.
Всё это, конечно, замечательно, но когда он приобнимал меня, как сейчас, как вчера или как тогда, на крыше, и я радовалась чувству безопасности, которое в тот момент испытывала — только ли от этого мне становилось так хорошо?
Или всё же от того, что мне просто нравилось чувствовать его прикосновения? Да, он видел во мне юношу, но я-то не юноша. И всё это время, понемногу, исподволь, влюблялась в дракона. Возможно, я начала испытывать к нему симпатию, ещё когда он казался мне страшненьким, со всеми этими синяками, заплывшим глазом и щетиной.
Уже тогда мне нравилось с ним разговаривать, нравилась его кривая из-за разбитой губы улыбка, эти его выпуклости на груди — даже сейчас, когда вспоминаю, в животе что-то сжимается.
И потом, когда мой страшненький дракон вдруг оказался прекрасным принцем, он всё равно остался добрым, заботливым, дружелюбным — ничего общего с теми заносчивыми и напыщенными вельможами, с которыми мне довелось прежде общаться.
