Но молчим как-то по-хорошему, не тревожно. Как умели молчать когда-то. Вдруг он говорит:
– А махнем на море, Ириш!
«Ириш» – так он меня давно не называл. Вернее, так он меня называл тогда, в той жизни. До того, как чудовищно и безжалостно она переменилась. Я вздрагиваю и молчу. А он продолжает:
– А давай на Ситию! Помнишь, как нам она понравилась!
Я помню. Я все помню. Как нам было там хорошо, как спокойно. Ничто не предвещало, ничто. Тихое место, крошечный, в шесть номеров, отельчик, уютный и совсем не пафосный.
Белые круглобокие домики с голубыми крышами. Дивная еда – рыба, еще два часа назад плававшая в море, помидоры, сыр, темное, почти малахитовое оливковое масло. И хлеб – горячий, ноздреватый, с хрусткой и румяной корочкой. Мы отрывали крупные ломти руками и макали его в подсоленное масло. И еще перламутровый чеснок и блестящие, слегка помятые пряные маслины. И молодое, совсем некрепкое розовое вино. Пили его на террасе, у моря. Море было нереального бирюзового цвета. Смотреть на него можно было часами.
Оно завораживало и успокаивало. Улочки, узкие, мощенные и извилистые, вели на маленькую центральную площадь с белой церковкой и старинным кладбищем на задворках. Кипарисы охраняли кладбищенскую тишину. Впрочем, там везде было негромко. Туристов совсем мало – место скучное, не очень тусовочное. А мы наслаждались! Спали с открытым балконом, слушали шепот волн. И белые полотняные занавески отводил теплый ночной ветерок.
Мы тогда были абсолютно по-детски, дурашливо счастливы.
И ничего не предвещало беды!
А все случилось через полгода после нашего возвращения!
И жизнь разделилась на «до» и «после».
Я молчу. Молчу, как истукан. Он поворачивает голову и вопросительно смотрит. До него ничего не доходит. Ничего! Он не понимает, о чем я думаю. Правильно. Молодец. Он прожил ту жизнь и пережил ее. Он ее просто зачеркнул. Проехал… Иначе – нельзя. Не спастись и не выжить. Он это понимает. Он умный. Он продолжает жизнь. А я – дура. Я – помню.
Я забываю и помню. Вернее, пытаюсь забыть.
Изо всех сил пытаюсь. Правда, получается плохо.
Я тоже хочу продолжать жить! И дышать полной грудью! Очень хочу, честно. И молчу. Потому, что мне очень тяжело, очень трудно подхватить его радостное: «А давай!»
«Скидавай», – как говорила наша дачная хозяйка баба Люба в моем далеком детстве.
Как говорится – «проехали»? Вот именно – проехали. Вернее, он проехал. А я еще еду. В холодном и темном вагоне. И до остановки моей совсем не близко."
"Я – не «проехала».
