Глаза открыты, реснички маленькие такие, мокрые, слиплись. Во рту – зуб золотой блестит. Наверное, это не зуб никакой, а солнце светит. И Катька зовет ее: «Мама! Мама». И трогает. А она холодная и сырая. И молчит.
А иногда девочке снится почта. Сто переговорных кабин. И все пустые. Нет людей. Звони – не хочу, а трубок у телефонов нет. Вместо трубок висят провода. И все время что-то пикает. «Бомба!» – пугается Катька и прячется в кабину, а там – мама. Сидит на полу и деньги считает. Ужас!
Сны можно было смотреть с любого места – все равно одинаковые.
Иногда девочка сама заказывала себе сон «про что-нибудь хорошее», но показывали все то же самое. И Катька терпела этот ночной кошмар и таскала его в себе весь день, а перед тем, как лечь спать, убирала из серванта крымские фотографии: мама и Солодовников, Солодовников с обезьянкой на плече, они все вместе на ялтинской набережной.
Спрятав «Солодовникова», Катерина подходила к пианино и переворачивала отцовский портрет лицом к стене, чтоб, не дай бог, не вздумал явиться.
Переворачивала, а сама побаивалась: вдруг рассердится.
Утром Катька вставала раньше матери, выходила на балкон и долго стояла, прислушиваясь к нормальному миру. То, что он существовал, не вызывало никакого сомнения. В нем ходили люди с озабоченными лицами, бегали дети и разбивали коленки. Пространство этого мира рассекала энергичная тетя Шура, как ледокол, прокладывавшая путь дочери. В этом нормальном мире менялась погода, лили дожди, сияло солнце, мяукали кошки и лаяли собаки.
Это все было, но ничего не было. В доме Самохваловых не было ничего, кроме мутного моря, унесшего Петра Алексеевича Солодовникова и связанные с ним Тонины надежды.
– Ау? – пыталась перекричать морской прибой Ева Соломоновна.
– Пустите меня! – вторила ей завистливая Адрова.
– И меня! – требовала Санечка."
"Бесполезно! Антонина Ивановна словно оглохла. «Катюшку пожалей», – призывала ее к ответственности Главная Подруга Семьи, но через минуту сама начинала плакать взахлеб и засовывала валидол под язык.
Антонина презрительно смотрела на сильного духом нотариуса и просила оставить ее в покое. Ева Шенкель безропотно подчинялась и уезжала домой.
– Может, мне из дома сбежать? – решила посоветоваться Катька с Батыревой.
– Куда? – резонно поинтересовалась подруга.
– Не знаю…
Женька нахмурилась. Весь ее вид свидетельствовал о мощной мыслительной работе, но пока на холостых оборотах.
