Ну а ежели обратить…
Трое на фоне редколесья, все в светло-зеленой форме без знаков различия, с громадными пистолетами на поясах. Слева — молодой белозубый негр, самый высокий из троицы, самый из них веселый, уперевший руки в боки. В центре, конечно же, Шевалье, каким он был лет сорок с лишним назад. А справа…
Тот самый легендарный деятель, чьи берет и борода известны сейчас всему миру — увы, исключительно благодаря усилиям циничных козлов, превративших эту физиономию в раскрученный коммерческий брэнд… Че Гевара, конечно.
И надпись, занявшая весь нижний правый угол фотографии. «Компаньеро Контратьеф» — это еще можно понять, а вот остальное Смолин понять не мог по причине совершеннейшего незнакомства с наречием Дон Кихота. И размашистая подпись Че. Шестьдесят третий.
Смолин вдруг обрушился в прошлое, в свое безмятежное пионерское детство, когда жизнь была прекрасна и удивительна, когда трещали барабаны и заливались горны, а из репродуктора рвалось:
Куба, любовь моя! Остров зари багровой… Слышишь чеканный шаг? Это идут барбудос…
«Шестьдесят третий год, — подумал Смолин, охваченный некой угрюмой, тяжелой тоской.
— Мы были сопляки, мы во все это верили… а Пашка, дурак, вздумал вдруг, кривляясь, проблеять неведомо кем пущенную пародию на эту песню:"
"Слышишь собачий лай? Это идут барбоски. Ты поскорее в кусты удирай… Слышишь собачий лай?
«Мы его побили, — вспомнил Смолин.
— Мы его побили дружно и качественно, хотели сорвать пионерский галстук, но Пашка убежал, хныча и разбрызгивая красные сопли, и никому потом никогда не пожаловался, хотя ябеда-корябеда была та еще… Мы были искренни в той ярости… и, пожалуй что, не следует над ней смеяться, потому что, как ни прикидывай, эти кубинские бородатые парни были совсем не то, что нынешние долбаные террористы. И детства своего пионерского пронзительно жаль в первую очередь оттого, что мы тогда были счастливы непонятным и невозможным сегодня счастьем, мы жили в лучшей на свете стране в самое лучшее время… ну, главное, мы в это верили, и точка…
Нет уж, — подумал он уверенно, — фотография в продажу не пойдет.
Перебьются».
Он был не сентиментален, ничуть. Он просто-напросто собирался себе оставить, коли уж имел на то право, фотографию с Че и еще одну штуку — эту по соображениям вовсе уж не ностальгическим.
