Распахнул ее, относительно ровным шагом направился через зал к музыкантам, только что разобравшим свои инструменты, баблом от посетителей пока что не заряженных и потому пребывавших в некоторой меланхолии. Ранний вечер, далеко еще до настоящего веселья, и ползала не набралось еще, а те, что уже пришли, и выпить толком не успели, за исключением Смолина…
Он достал из нагрудного кармана деньги и дал музыкантам — не умопомрачительную сумму, но все же достаточно, чтобы они опознали правильного клиента и моментально стряхнули сонную одурь.
Кратенько объяснив боевую задачу, Смолин добавил:
— Вы уж того, ребятки… Со всей дурной цыганщиной. У меня нечто наподобие праздника, душа просит… И без перерыва, если что, еще подогрею. Я сам скажу, когда хватит. Я скажу…
И они врезали. Они врезали так, что все, кто был в зале, вздрогнули в первый миг. А потом солист выдал:
Сон мне — ж-ж-желтыя аг-гни,йи хр-р-р-риплю во сне я:Па-авремени! Па-авремени! Утро мудренее…"
"Вот это было славно, это было то, чего просила душа — и Смолин, слегка бацнув чечеточку для затравки, пошел «цыганочкой» по окружности танцпола, и это было как лет тридцать пять назад, во времена танцплощадки в парке отдыха, забытых шлягеров, забытых девочек и забытых драк.
Оркестр гремел и грохотал, идеально выдавая ту самую дурную цыганщину.
Смолин плясал — откуда что взялось и вспомнилось? Он выстукивал чечетку, выбрасывал вперед руки поочередно, завершая неизвестно который по счету круг. Он выкладывался весь, он ничего не видел вокруг, он летел над полом, крутился волчком, закинув за голову левую руку и отведя правую, отчебучивал все коленца, какие только помнил.
Вся жизнь и душа, вся звериная радость от победы были вложены в этот отчаянный пляс…
Оркестр надрывался:
Где-то кони пляшут в такт,нехотя и плавно.Вдоль дороги всё не так,а в конце — подавно.И ни церковь, ни кабак -ничего не свято!Нет, ребята, всё не так!Всё не так, ребята…Нет, шалишь, думал Смолин, проносясь, казалось, над полом и не касаясь его подошвами.
Всё так, ребята, всё так — каждому воздастся по делам его, за хорошее и за мерзкое, всё так, мы победили именно потому, что мы не мразь…
А потом всё как-то оборвалось, настала тишина, и Смолин, враз оборвав лихой перепляс, направился к себе за столик — лабухи ухитрились угадать момент, когда ему хватило. Он плюхнулся на свое место, распаренный и подуставший. Глыба без малейших просьб схватил бутылку и набуровил полный бокал — ему одному.
