В-шестых, Мировича так и не подвергли пытке, чтобы узнать его сообщников, из-за чего в высоком суде были многие споры и несогласия. И вообще в столь важном государственном деле следствие, вместо того чтобы разматывать до конца даже самые тонкие нити, проявляло недостаток вполне понятного в данных обстоятельствах любопытства и явно было сосредоточено всецело на персоне самого Мировича. Число таких подозрений можно множить, – вырванные из общего контекста и собранные вместе, они могут даже показаться серьезной версией, но все же не более чем версией.
В жизни великих людей немалую роль играла случайность – почему не предположить, что Екатерине просто повезло со своевременной гибелью возможного претендента? За заступничеством к Панину ходили многие люди, связанные с ним по службе, причем известно и дело, о котором ходатайствовал перед ним Мирович, – оно весьма прозаического свойства. Конец службы Власьева и Чекина летом – истомившихся офицеров попросту предполагали сменить.
В письмах Екатерины есть и недвусмысленные требования разобраться во всех возможных «отраслях» заговора. После бесконечной череды переворотов распространение слухов о возможности нового – что может быть естественнее? К тому же память общества избирательна – случаи, когда настойчивые слухи не оправдываются, очень часты, но о них никто, не вспоминает, а вот стоит чему-то сбыться, пусть даже по простому совпадению, как этот эпизод заносится на скрижали истории.
Связи Мировича были следствием установлены и не заинтересовали Веймарна и судей потому, что они не вели в придворные сферы, а раздувать дело за счет болтунов-лакеев не было особого смысла. Что касается пыток, то Россия – просвещенная страна во главе с гуманной императрицей, и столь варварские средства могли неприятно поразить Вольтера!
Разумеется, по каждому пункту можно придумать новые возражения и продолжать спор до бесконечности или же до тех пор, пока из каких-то неведомых хранилищ не появятся на свет божий новые документы.
На наш взгляд, дело Мировича интересно прежде всего тем, что оно отражает психологическое состояние русского общества, когда свержение государя и возведение на престол нового превращается из события чрезвычайного в нечто не только вполне допустимое, но и довольно обыденное.
