— Но телепатия и эта история с зомби — свежая вещь, Ричард. А что ты получил с самого начала?
Он нахмурился, глядя в пол.
— Не понимаю…
— Что если ты получил какую-то часть моего гнева?
Он поднял глаза.
— Твой гнев не может быть хуже ярости зверя.
Я засмеялась, несколько веселее, чем он до того, но не намного.
— Ох, Ричард, ты столько времени провёл у меня в голове и все ещё в это веришь!
Он упрямо мотнул головой:
— Человек не способен на такую безрассудную ярость, как зверь.
— Ты много изучал людей — серийных убийц? — спросила я.
— Сама знаешь, что нет, — буркнул он.
— Не надо дуться, Ричард, я просто пытаюсь сформулировать мысль.
— Тогда сформулируй.
— Так вот, это именно то, о чем я говорила. Ты сейчас говоришь больше похоже на меня, чем на себя. Ты легче сердишься, а меня рассердить стало сложнее — почему? Что если ты получил немножко моей гневливости, а я — твоего спокойствия?
Он снова покачал головой.
— Ты говоришь, что твой человеческий гнев хуже моей звериной ярости.
Этого не может быть.
Мой черёд настал мотать головой.
— Ричард, ты все ещё думаешь, что люди лучше ликантропов. Не знаю, где ты набрался таких мыслей.
— Люди не едят друг друга.
— Ни фига, ещё как едят.
— Я не говорю о культурах с ритуальным каннибализмом.
— Я тоже.
— Сравнение ликантропов с серийными убийцами мне тоже не облегчает ощущение от того, что я — ликантроп.
— Я не о том, я только хочу сказать, что люди бывают так же переполнены яростью и одержимы разрушением.
Разница в том, что вервольф для этого лучше приспособлен. Если бы у человека были клыки и когти, как у вас, то мы — или они — были бы столь же разрушительны. Не по недостатку желания, а по недостатку возможностей люди не так страшны, как оборотни.
— Если это твоя ярость, Анита, тогда это ужасно. Это хуже всего, что мне приходилось ощущать. Это вроде безумия. Быть такой злой почти все время — не могу поверить, что в тебе такое было.
— Без прошедшего времени, Ричард, могу тебя уверить.
Мне давно уже пришлось смириться с тем, с чем приходится работать.
— Что значит — «приходится работать»?
— Значит, что в самом моем сердце лежит эта глубокая, зияющая, бездонная пропасть чистой ярости. Может быть, я с ней родилась. Знаю только, что заполнить её очень поспособствовала гибель матери. Но эта пропасть со мной, сколько я себя помню.
Он замотал головой:
— Это ты только так говоришь, чтобы мне легче было.
