Я слышала, как бешено стучит у него сердце, бьётся пульс возле моей щеки, где лежала его шея, тёплая и близкая. Если бы я взяла у него кровь, он бы стал холоднее, но ardeur крови не требует, и ничего не имеет против поделиться теплом с тем, кто его насытил.
Дамиан у меня в голове стал тёплым ветром, и он принёс мне поцелуй.
— Спасибо, Анита, спасибо тебе.
И он отодвинулся, там кто-то касался его руки, брал её в свои. Он позволил отвести себя на танцпол, и я осталась снова одна, только Реквием держал меня.
— Бог ты мой! — ахнул Грэхем, все так же стоя на коленях возле дверцы джипа.
— Что ж ты не поделишься, Реквием, что ж ты не поделишься?
Реквием повернул голову — медленно, будто это небольшое движение требовало неимоверного усилия.
— Не принадлежит она мне, чтобы ею делиться.
Грэхем уронил голову на руки, будто собирался зарыдать.
Я заговорила, глядя в грудь Реквиема, где болтались лохмотья разорванной зеленой рубашки и просвечивали красные полосы от моих ногтей. Правый рукав тоже был оторван, и там тоже остались полосы.
Я сказала первое, что пришло в голову:
— Я тебе сильно больно сделала?
Он в ответ засмеялся, но вдруг поморщился, будто ему стало больно от смеха.
— Я думал, миледи, это я должен был спросить.
Он сдвинулся с меня, сполз на пол, и получилось, что я сижу на сиденье, а он на коленях передо мной. Почти как было в начале.
Он сдвинулся вниз, сел совсем на пол, прислонившись к дверце — а у противоположной все ещё сидел Грэхем.
— Я не сделал тебе больно? — спросил Реквием
— Пока нет, — ответила я, но уже спадал прилив эндорфинов, и начинало саднить.
Вдруг оказалось, что как-то неудобно на кожаных сиденьях.
— Это я тебя исцарапала, — сказала я, — дура неуклюжая.
В конце концов я села так, чтобы опираться на одно бедро.
— Насчёт дуры — я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы иметь своё мнение, но неуклюжая — это ложь. Сколько бы ни было у тебя качеств, неуклюжесть в этот список не войдёт.
— Спасибо за комплимент, хотя я вижу, как тебя отделала.
— Отчего ты просто не снял штаны и не трахнул её? — спросил Грэхем, и на лице его боль читалась явственнее, чем на любом из наших.
— Я ей сказал снять щиты, и она сняла. Она поверила мне, не понимая, на что способна моя сила.
— Ты сказал, что это — вожделение, — произнесла я голосом, куда ленивее обычного, почти что сонным.
— Да, но это не соблазн, которым владеют Ашер и Жан-Клод. А просто — вожделение.
— По ощущению — как несколько часов хорошей любовной прелюдии в один миг.
