Он наклонился к моему уху, заканчивая долгое, медленное движение рук, соединившее наши тела.
— Я тебя согрею.
Руки его прижимали меня к изгибам и выпуклостям его тела, но не так тесно, чтобы мне стало неловко на публике. Близко, но не так, будто мы склеились. Хотя даже сейчас я ощущала выпуклость под тканью его штанов. Легчайшее касание, сообщившее мне, что не по одной только причине он не прижимает меня так тесно, как мог бы. Он был вежлив. Я, правда, не на сто процентов была уверена, что вежливость — его идея; быть может, он просто почувствовал, что мне неловко.
Он всегда был со мной очень, очень заботлив. На самом деле он так точно делал именно то, что я хотела, что мне было нужно, что иногда я задумывалась: а знаю ли я его, или вижу только то, что он хочет, чтобы я видела?"
"— Ты хмуришься. Что-то случилось?
Он был так близко, что просто поворот головы позволил ему шептать прямо мне в ухо.
Что я могла сказать? Что я заподозрила его во лжи — не о чем-нибудь конкретном, но почти обо всем? Он был слишком совершенным.
Слишком таким, каким я хотела, чтобы он был. Значит, это напускное, разве нет? Никто не бывает в точности таким, как ты хочешь. Каждый ведь тебя в чем-то да разочарует.
Он снова шепнул:
— Ты ещё сильнее хмуришься. Что не так?
Я не знала, что сказать. И почему в этот вечер у меня бывало, что приходит дюжина ответов, и ничего нельзя сказать вслух? Я решила сказать полуправду — все же это лучше, чем ложь.
— Я все думаю, когда же ты все испортишь.
Он отодвинулся, чтобы яснее меня видеть, не скрывая недоумения.
— Что же я такого сделал?
Я покачала головой:
— В том-то и беда. Ты ничего, ни в каком смысле, не сделал неправильного.
Глядя на него, я хотела видеть его глаза. В конце концов я подняла руку и сдвинула его очки, чтобы мелькнули эти шартрезовые глаза. Но, конечно, это была ошибка, потому что я утонула в этих изумрудах, поразившись очередной раз, насколько они сегодня зеленые. Я мотнула головой:
— Черт с ним!
— Так что же не так? — шепнул он.
— Ничего, и это и есть не так.
Даже для меня это прозвучало бессмыслицей, но все равно было правдой. Так я чувствовала.
Он улыбнулся мне отчасти озадаченно, отчасти иронически, отчасти самоосудительно, и отчасти ещё как-то. Ничего счастливого в этой улыбке не было. Иногда он прибегал к этой улыбке, и я все ещё не понимала её, но знала, что он использует её все реже и реже, и только тогда, когда я бываю глупой. И хотя я знала, что веду себя глупо, но ничего не могла поделать.
