Одним резким движением я поднялась с земли. Еще миг – и мои губы едва не касаются губ брата.
– Остерегись, Энаким, – холодно шепчу я. – Она дорожит тобой, – это, вероятно, демон говорит обо мне в третьем лице, – я – нет.
И пристально смотрю ему в глаза.
Ким к такому был не готов, потому как, нервно сглотнув, нерешительно сделал шаг назад. Разве можно отступать, глядя хищнику в глаза? Резко схватив парня за волосы, так, что ему пришлось запрокинуть голову, я начала шептать ему на ухо, чтобы услышать мог только он:
– Девке своей передай: за каждую каплю моей силы возьму у нее две, понял? Лучше сам передай, не заставляй меня.
"
"– К-какой силы? При чем тут Фрида? Не смей… – договорить он не успел, потому как я еще сильнее дернула его за волосы, заставляя замолчать.
– Еще раз укажешь мне, что я должна делать, – пож-ж-жалеешь, больше предупреждать не стану. А девке мои слова передай, если не хочешь, чтобы я сама.
Выразительно глянув ему в глаза, я небрежно выпустила его волосы.
Развернулась на каблуках и пошла прочь.
Серебрянка щедро умащивала мои щеки, глаза отекли, а нос, должно быть, распух, как слива. «Интересно, сопли у меня теперь тоже серебряные?» – хмыкнула я, в очередной раз вытирая жидкость, что заменила мне нормальные слезы.
Все произошедшее казалось дурным сном. Как он мог поверить сплетням? Он же знает меня, как никто другой! Знает, а поверил в такую чушь! Он не пришел, чтобы спросить, он пришел обвинять!
После нашего разговора я отправилась в прямом смысле куда глаза глядели.
Добрела до ближайших зарослей какого-то кустарника, залезла в них и вот уже несколько часов кряду ревела тут как белуга.
– Козел вонючий, – зло прошипела я.
– Ну спасибо, – стало мне ответом со спины.
– Я не тебе, – не оборачиваясь, сказала я.
– По какому поводу вечеринка? – беззаботно спросил Дрэй, небрежно присев рядом со мной.
– Ну, – сначала я думала не рассказывать о случившимся никому, а потом решила: «А почему я, собственно, должна молчать?» – поэтому взяла и выложила все.
Слезы высохли еще на середине рассказа, я перестала себя жалеть, что тоже было немаловажно. Вместо всех этих противоречивых чувств пришла злость. Но не такая злость, от которой у меня сносит крышу, а другая, более долговечная, постоянная обида, которая не испарится из сердца просто так. Уж не знаю, хорошо ли это, но человек я в таких вещах поверхностный, если можно так сказать.
