У Тессы ноги были толстые, бесформенные, короткие; она бы охотно скрывала их сапожками, но не могла подобрать такие, чтобы молния сходилась на её икрах. Как-то во время индивидуальной беседы она втолковывала одной ученице, что внешность не имеет значения — куда важнее твоя личность. «Какую только чушь не приходится вдалбливать в детские головы», — думала Тесса, листая журнал.
Тут с грохотом распахнулась невидимая дверь. Кто-то кричал скрипучим голосом:
— От вас один вред. Где такое видано? Я за помощью пришла.
А вы обязаны… ваше дело…
Тесса встретилась глазами с дежурной сестрой и повернулась на крик. До неё донёсся голос Парминдер, в котором до сих пор угадывался бирмингемский говор.
— Миссис Уидон, вы по-прежнему курите, из-за этого мне приходится увеличивать дозу медикаментов. Если вы откажетесь от сигарет… у курильщиков теофиллин разлагается быстрее, а значит, сигареты не только усугубляют вашу эмфизему, но и не дают этому препарату…
— Учить меня вздумала! Достала уже! Я на тебя жалобу напишу! Травишь меня дерьмом всяким! Пусть меня к другому назначат! К доктору Крофорду!
Старушка, вся красная, неверным шагом ввалилась в приёмную, держась за стенку и тяжело дыша.
— Извести меня хочет, чурка проклятая! Не ходи к ней! — пролаяла она Тессе. — Она и тебя потравит, гадина чернявая!
На негнущихся ногах, обутых в тапки, она зашаркала к выходу, с трудом переводя дыхание, но ругаясь с такой яростью, на какую только были способны её истерзанные лёгкие.
За ней захлопнулась входная дверь. Дежурная сестра опять стрельнула глазами в сторону Тессы. Они услышали, как дверь в кабинет Парминдер осторожно прикрыли. Прошло минут пять, прежде чем Парминдер вышла в приёмную. Дежурная сестра демонстративно уставилась на свою стойку.
— Миссис Уолл, — пригласила Парминдер с очередной натянутой неулыбкой.
— Из-за чего столько шуму? — спросила Тесса, подсаживаясь к её столу.
— У миссис Уидон расстройство желудка от нового препарата, — спокойно объяснила Парминдер.
— Значит, сегодня — анализ крови, как договаривались, да?
— Да, — кивнула Тесса, придавленная и обиженная профессиональной деловитостью Парминдер. — Как ты, Минда?
— Я? — переспросила Парминдер. — Я — прекрасно. А что?
— Ну… Барри… Я понимаю, как много он для тебя значил и сколько ты для него значила.
В глазах у Парминдер блеснули слёзы; она попыталась их сморгнуть, но было поздно: Тесса заметила.
