— Где это у тебя?
Парень недовольно нахмурился. Саймон пронзил его взглядом.
— Бабло вперёд, — не сдавался водитель погрузчика.
— Бабло получишь, когда товар у меня будет.
— Не, не прокатит.
Саймону казалось, что у него начинается головная боль. Он не мог избавиться от ужасной мысли, посеянной его бестолковой женой, что у человека в башке может годами тикать крошечная тайная бомба. Определённо, постоянный грохот и шум типографского станка здоровья не прибавляли. А вдруг эта нескончаемая канонада год за годом истончает ему стенки артерий?
— Ладно, — буркнул Саймон, приподнявшись в кресле, чтобы достать из заднего кармана бумажник.
Парень подошёл к столу и протянул руку.
— Вы, как я понимаю, рядом с гольф-клубом живёте? — спросил он, пока Саймон, не выпуская деньги из рук, отсчитывал десятки. — Вчера там кореш мой был — видел, как мужик концы отдал, прямо на парковке. Просто, к гребеням, облевался, брык — и откинулся.
— Да, слыхал, — сказал Саймон, разглаживая последнюю из банкнот, чтобы убедиться, не прилипла ли к ней другая.
— Он в совете такими делами ворочал, покойник этот. Откаты брал. Грейз ему отстёгивал за каждый подряд.
— Ну-ну, — бросил Саймон, хотя был страшно заинтригован.
«Барри Фейрбразер? Кто бы мог подумать!»
— Короче, будем на связи, — сказал парень, запихнув восемьдесят фунтов в задний карман. — Вместе поедем и заберём — в среду.
Дверь офиса закрылась. Саймон настолько изумился оборотистости Барри Фейрбразера, что мигом забыл о головной боли.
Барри Фейрбразер, всегда такой деловитый, открытый, весёлый, всеобщий любимец, — и получал откаты от Грейза.
Однако это известие не поразило Саймона, как поразило бы любого, кто знал Барри; оно нисколько не принизило Барри в его глазах, напротив, он зауважал усопшего. У кого есть мозги, тот и хапает — ему ли не знать. Невидящим взглядом он вперился в экранную таблицу, перестав слышать лязг печатного цеха за стеклянной дверью.
Люди семейные вкалывают с девяти до пяти, но Саймон знал и другие, более удобные пути: жизнь, полная всяческих благ, висела у него над головой, как набитая до отказа пиньята[4], которую он мог бы распороть одним ударом, будь у него длинная пика и удобная возможность.
Саймон жил в детской уверенности, что весь остальной мир служит лишь декорацией к его спектаклю, что его хранит судьба, разбрасывающая кругом подсказки и знаки, и что один такой знак предназначен специально для него — это ему подмигнули небеса.
