— Давай всё забудем.
— Я думала, ты понимаешь, — сказала она.
Он заключил, что она имеет в виду невидимую броню скорби, которая защищает её от посягательств, оставаясь за гранью его понимания.
— Я всё понимаю, — солгал он. — Я бы ни за что тебе не признался, если бы…
— Барри всегда говорил, что ты меня обхаживаешь, — сказала Мэри.
— Ничего подобного, — в отчаянии выпалил он.
— Гэвин, я считаю тебя вполне порядочным человеком. — У неё перехватило дыхание. — Но я не… то есть… даже если бы…
— Не надо.
— Он повысил голос, чтобы не слышать её слов. — Мне всё понятно. Пожалуй, я пойду.
— Ты можешь остаться.
Но теперь он её почти возненавидел. До него дошло, что она собиралась сказать: «…даже если бы я не скорбела по мужу, я бы тебя не захотела».
Его визит оказался столь кратким, что кофе, который Мэри слегка дрожащей рукой вылила в раковину, даже не успел остыть.
XI
Говард пожаловался Ширли, что ему нехорошо, и решил отлежаться дома, оставив на один день «Медный чайник» без своего догляда.
— Позвоню Мо, — сказал он.
— Нет, я сама ей позвоню, — отрезала Ширли.
Закрывая у него перед носом дверь спальни, Ширли подумала: «Решил всё свалить на сердце».
Он ей сказал: «Не глупи, Ширл», а потом: «Это вздор, сущий вздор», хотя она его не расспрашивала. Годами они тактично избегали щекотливых тем (Ширли буквально потеряла дар речи, когда услышала от двадцатитрёхлетней Патриции: «Мам, я лесбиянка»), и в душе у неё что-то притупилось.
В дверь позвонили. Лекси сказала:
— Папа прислал меня к вам. У них с мамой какие-то дела. А дедушка где?
— Отлёживается. Вчера слегка переутомился, — объяснила Ширли.
— Удачный был банкет, правда? — сказала Лекси.
— На редкость, — ответила Ширли, у которой внутри собиралась буря.
От внучкиной трескотни Ширли вскоре утомилась.
— Пойдём-ка в кафе, перекусим, — предложила она. — Говард! — крикнула она через закрытую дверь спальни. — Мы с Лекси пошли обедать в «Медный чайник».
Он встревожился, а она только порадовалась. Морин была ей не страшна. Сейчас она посмотрит Морин в глаза…
Но у Ширли закралось подозрение, что Говард принялся названивать Морин, как только они с Лекси вышли за порог. Она сглупила… решила, что, взяв на себя труд сообщить Морин о недомогании Говарда, могла пресечь их шашни… какая, право, забывчивость…
Знакомые излюбленные улочки сегодня казались другими — какими-то чужими.
