Краткий просвет свободы и счастья заволокли две тучи: Гайя вот-вот могла разболтать, что узнала от матери, а Мэри собиралась уехать из Пэгфорда. И как тут быть?
Down the lane I walk, with my sweet Mary,Hair of gold and lips like cherries…[23]— А Кей не пришла?
Ему ухмылялась облокотившаяся на столик Саманта.
— Ты уже спрашивала, — сказал Гэвин. — Нет.
— У вас всё хорошо?
— А тебе-то что?
Это само сорвалось с языка; она уже достала его постоянными расспросами и подколками. Хорошо ещё, что разговор был наедине: Майлз продолжал обхаживать чету Фоли.
Саманта перестаралась, изображая, будто оскорблена в лучших чувствах. Глаза налились кровью, речь стала замедленной; на Гэвина впервые повеяло не простой бесцеремонностью, а острой неприязнью.
— Ну, извини, я просто хотела…
— Спросить. Понятно, — сказал он.
Говард и Морин раскачивались под ручку.
— Я только порадуюсь, когда вы с Кей станете жить одной семьёй. Вы так подходите друг другу.
— Ну, знаешь ли, я предпочитаю свободу, — сказал Гэвин. — Счастливых семей очень мало.
Саманта слишком много выпила, чтобы распознать столь тонкий намёк, но почувствовала что-то недоброе.
— Чужой брак — всегда тайна за семью печатями, — осторожно выговорила она. — Никто не знает того, что знают двое. Так что не тебе судить, Гэвин.
— Вот спасибо, что просветила, — сказал он и, едва сдерживаясь, поставил на стол пустую жестянку от пива, прежде чем направиться в гардероб.
Провожая его глазами, Саманта подумала, что добилась своего, и переключила внимание на золовку: та стояла в толпе и смотрела на поющих Говарда и Морин.
«Вот и славно, — подумала Саманта со злорадством, — что Ширли, которая весь вечер холодно поджимала губки, получила такой щелчок». Говард и Морин не в первый раз выступали вместе: Говард вообще любил петь, а Морин в своё время даже была бэк-вокалисткой местной скифл-группы. Когда они допели, Ширли хлопнула в ладоши ровно один раз, будто подзывала слугу; рассмеявшись вслух, Саманта направилась к бару, но огорчилась, что не застала там паренька в галстуке-бабочке.
Эндрю, Гайя и Сухвиндер в кухне корчились от смеха. Во-первых, их развеселил дуэт Говарда и Морин, а во-вторых, они на две трети опорожнили бутылку водки, но главным образом смеялись они оттого, что им было смешно, и заряжались друг от друга; вся троица едва держалась на ногах.
Небольшое оконце над раковиной, открытое нараспашку для притока свежего воздуха, стукнуло и звякнуло: в кухню просунулась голова Пупса.
— Здоро́во, — сказал он.
