— Меня пугает твоя осведомленность, Марта, — говорит Давид, только вид у него при этом вовсе не испуганный, а, скорее, восторженный. И добавляет задумчиво: — Может, и мне начать подслушивать?
Краснею и отворачиваюсь, буркнув под нос, что никто ничего не подслушивает. Как тут поднимается очередной оратор с пожеланиями наследников, причем сразу и побольше. А следом доносится знакомый голос злыдни Раяны:
— За скорое появление Давида Давидовича!
Поднимается такой галдеж, как будто мы с Данилевским уже прямо сейчас на их глазах приступаем к созданию Давида Давидовича.
Ну что за люди, а?
Я даже глаза закрываю, и вдруг мою ладонь, лежащую на подлокотнике, накрывает твердая рука. Забирает себе, перекладывает на подлокотник кресла. Переплетает пальцы, и так мы дальше и сидим. Можно сказать, начало положено…
Когда галдеж немного утихомиривается, на другом конце стола берет слово главный охранник моего мужа. Руку мою при этом Давид не отпускает.
— Давид Давидович, там, откуда родом ваша жена, есть прекрасный обычай.
На свадьбах, когда гостям напиток кажется горьким, они просят молодых его подсластить. Вы позволите?
И конечно этот режиссер-постановщик мой муж — уверена, это его работа! — благосклонно «позволяет».
— Горько! — кричит охрана Данилевского. Работники неуверенно переглядываются и тоже подхватывают.
Давид разворачивается ко мне, запускает руку в волосы, и меня будто парализует.
— Так в чем же счастье, Марта? — спрашивает он, приближаясь вплотную.
Нас закрывает от всех его широкая спина, он нависает надо мной, и когда его губы прижимаются к моим, я перестаю дышать.
— В чем? — горячий шепот Данилевский звучит в подкорке и отдается в затылке. И я решаюсь.
— В любви, — еле шевелю пересохшими губами, а он вновь опаляет меня поцелуем, — но только…
— Что?.. — его дыхание такое же горячее.
— Она должна… быть взаимной, — наконец-то выдыхаю, и Давид отстраняется.
Несколько секунд его горящие черные глаза буквально меня испепеляют, но затем он снова берет меня за руку и поворачивается к гостям.
Как будто ничего и не было. Только дыхание чуть сбитое. Я вон на грани обездвиживания, обезвоживания и нехватки кислорода.
Хорошо, что на меня никто уже не обращает внимания, потому что начинаются танцы. А местные танцы я обожаю, это целое искусство. Нам еще несколько раз кричат «Горько», но муж целует меня достаточно целомудренно, в уголки губ. Его близость волнует, но по крайней мере это уже не так неожиданно.
