Борозда эта от внутреннего кровоизлияния в месте перелома позвонков.
Тоннер приподнял голову барона и осмотрел борозду со всех сторон:
– От внутреннего кровоизлияния? Узкая, глубокая опоясывающая борозда с ровными краями? Это, батенька, след от проволоки или гитарной струны…
– Не спорьте, юноши, не спорьте, – прервал докторов Яхонтов. – Вот уж воистину – где два врача, там три диагноза. Непонятно, отчего и помирать нам, грешным…
– Мы не спорим! Спорить тут не о чем! – резко оборвал его Тоннер. – Это не самоубийство! Заверяю как врач.
Барона сначала задушили, а потом уже для инсценировки подвесили. Поэтому и две борозды! Борис Львович! Графа тоже вы осматривали?
– Да, – пролепетал Шнейдер.
– Не удивлюсь, если и он…
– А вы простыню-то откиньте, сами гляньте! – пришел на выручку Шнейдеру Петр Кузьмич. – Приложил граф дуло к виску, и полчерепушки как не бывало. Пистолет он сжимал в правой руке, палец держал на курке. Необычный такой пистолет, буквы «К» и «Я» на рукоятке вырезана.
– В правой, говорите? Граф левшой был…
Тоннер резко скинул простыню:
– Фу, – полез за платком Яхонтов.
– Как смердит-то! Прикройте быстрей…
Илья Андреевич не отреагировал на пожелание. Осматривал внимательно, даже прощупал карман халата и вытащил оттуда игральную карту:
– Дама треф! Помните, Петр Кузьмич, в кителе поручика Репетина…
– Господи! Репетин-то тут при чем? Пьяным с лошади упал!
– Не уверен! Странно он упал! Ни на спине, ни на боках никаких синяков!
– Прикройте труп, Тоннер, дышать нечем.
– И у Верхотурова…
– Кого? Кого?
– Статский советник, выпал из окна.
Тоже карта в кармане…
– Не я следствие вел, – затруднился Яхонтов.
– А у Баумгартена в карманах смотрели?
– Мне что, делать больше нечего? Сами, коли хотите, обоссанные панталоны щупайте!
Тоннер снова присел около барона:
– Вот и она! В нагрудном кармане фрака!
– Да и бог с ней! Может, у содомитов это знак такой, чтоб друг дружку опознавать.
– А если это визитная карточка убийцы?
– Убийцы? Как он сюда попал? В двадцати шагах от дома полицейская будка.
Ни прошлой ночью, ни сегодняшней в дом никто не заходил! Дворник – мужчина положительный, непьющий, подъезд всегда запирает. Я вчера его четыре часа допрашивал. Уж я-то умею…
Яхонтов не преувеличивал. Петербургские матери пугали им непослушных детей. Как никто умел Петр Кузьмич добыть подлинную правду, в особых случаях орудуя длинником[18], хотя и предпочитал кнут. «Кнут душу не вынет, а правду скажет, – любил приговаривать Яхонтов.
