Злился то ли на Кошкина, то ли на самого себя. И самому же себе словно доказать что-то пытался:
– Я хоть в промышленном деле и не понимаю, Степан Егорыч, но всегда можно управляющего нанять. Или же средства в банк вложить, а жить с процентов. Да и я уж не тот, что год назад был. При одной мысли о кутежах да варьете тошно становится! И в Петербург я едва ли вернусь, если угодно знать. Нечего мне там теперь делать…
Он поднял руку – правую, искалеченную – и долго смотрел на нее в желтоватом свете единственной свечи.
Прежде так внимательно смотреть избегал. Отводил взгляд, задыхаясь от глухой ненависти к самому себе и своему уродству. Рука уже не болела так сильно, как раньше, только ныла постоянно, что больной зуб, да отзывалась острыми спазмами, когда он, забывшись, пытался ее использовать."
"– Был у меня приятель, Мишель… – снова заговорил Алекс. – Мишка. Еще в гимназии с ним учились. После в артиллерийское училище вместе поступали, а после и в академию. Я его не приятелем, а братом считал, если говорить откровенно.
А невесту его – сестрой. Покуда из сплетен не узнал, что этот самый «брат» тайком от меня и невесты навещает одну актрису. Женщину, которую я любил больше жизни. Этой рукой я целился Мишке в сердце. И, ей-богу, убил бы, если б он не ранил меня так, что более я револьвер держать уже не мог.
Кошкин обернулся. Оставил папиросу и долго смотрел на него серьезно и вдумчиво.
– Сплетням не всегда можно верить, Алекс.
Языком трепать – не мешки ворочать, сами знаете. Даже если она и актриса. Я бывал знаком с актрисами, которые куда порядочней и чище иных благородных девиц.
– Да – но не Милли, – сухо отозвался Алекс. – Я простил ее, умолял оставить сцену и стать моей женой – а она ответила, что у нее гастроли в Париже. Что ей некогда. Сетовала, что как же я стану содержать дом и жену, ежели у меня больше ничего нет. И добила, сказав, что с Мишелем у нее все было не всерьез, что теперь она любит толстосума-купца, известного театрала, который и устроил ей эти гастроли.
Собственно, она уехала в Париж, а я уехал сюда.
Этой истории Алекс никогда прежде не рассказывал. Даже себе самому, кажется, не излагал события столь честно. Но и пожалеть, что сказал Кошкину, ему не пришлось: тот его понял. Не стал говорить ничего, но кивнул едва заметно и дружески хлопнул Алекса по плечу.
А после Кошкин вдруг резко обернулся к окну – снова.
