Тот охнул и завалился в угол, весь залитый собственной кровью. Кошкин отпрянул. Только теперь и смог перевести дыхание. В голове гудело, перед глазами стояла красная пелена, но Кошкин жадно, глубоко, хоть и через боль, дышал и все еще не мог понять – освободился или нет?
И будто под дых его ударили, когда он сообразил: на нападавшем полицейская форма. Да и лицо того самого парня из полицейской стражи, что помогал ему нынче в доме Аглаи.
Видя, что тот пытается встать, Кошкин привычно хлопнул себя по бедру – но кобура оказалась пустой.
Он сдал оружие Образцову. Впрочем, Кошкина то еще более разозлило: схватив за основание хозяйкину вазу – хрустальную, тяжеленную – он в ярости занес ее над головой предателя и ей-богу убил бы…
– Прости! Прости, Степан! – тот корчился на полу и пытался защититься. – Образцов велел… не то грозился под суд отдать за то, что не вмешался, когда ты его в наручники заковал. А у меня дети малые, по миру пойдут…
Кошкин опомнился. Тяжело дыша, опустил вазу.
Только теперь взгляд и наткнулся на веревку, связанную как для висельника, что болталась под потолком в дальнем темном углу. Для него болталась. Горло заболело с новой силой, и тотчас стало очевидным, почему Образцов его не арестовал. Должен был – но не арестовал. Арестованным-то Кошкин тоже много рассказать мог. Только мертвые молчат.
Приказ об аресте Кошкина, верно, лежал уж подписанный задним числом. А может и рапорт тоже лежал: о том, как Кошкин злодейски сбежал из-под ареста, добрался до квартиры и здесь не справился с муками совести.
Вздернулся.
И новыми красками заиграл вопрос о такой очевидной прежде смерти Петухова, который тоже слишком много знал. Кошкин бросился к предателю и грубо приподнял за шиворот:
– С Петуховым ты в ту ночь пил?! – заорал он тому лицо. – Отвечай!
– С Петуховым… Ей-богу, нет! Я же и вовсе не пью… я слышал, что с Образцовым он в бане парился перед тем как… там и набрался до зеленых чертей.
– На суде против Образцова слова свои подтвердишь?
Парень покосился на вазу, что еще держал Кошкин, и нехотя кивнул:
– Куда мне теперь деваться…
Кошкин тяжело сглотнул.
Поставил вазу, где взял – на комод у двери. Потрогал саднящее горло: верно синяками не отделается, шрам будет.
А потом совсем рядом услышал щелчок…
Кошкин молниеносно подумал, что зря не отобрал револьвер у предателя. Тотчас дернулся – да поздно. Выстрел – и жгучая боль пронзила его грудину, под ключицей.
