Амерасу уловила ужас Саймона и успокоила, укачивая его тайную сущность, словно держала в руках запаниковавшую птицу, пока он не перестал испытывать страх. Потом Первая Бабушка стала мягко перебирать его воспоминания, нежно и очень аккуратно.
Туманные обрывки мыслей и снов пролетали мимо, мелькая, подобно лепесткам цветов на ветру – Моргенес и его бесконечные книги. Поющая Мириамель, кажущиеся бессмысленными обрывки разговоров Саймона в Хейхолте. Ночь в Систерборге и ужасный серый меч расползались у него в сознании, как темное пятно, потом возникло серебряное лицо Утук’ку и три меча из его видения в доме Джелой.
Пухлая Скоди и существо, что смеялось в пламени костра и растворялось в безумии Дерева Удун. И равнодушные глаза огромного белого червя Игьярдука. Шип также там присутствовал, черный рубец в светлых воспоминаниях.
По мере того как появлялись все новые и новые эпизоды, Саймон вновь ощутил обжигающую боль от крови дракона и пугающую связь с вращавшимся миром, вызывавшую тошноту громаду надежды и боли всех живых существ.
Наконец, как обрывки сна, картины потускнели.
Свет медленно возвращался. Голова Саймона покоилась на коленях Джирики. Рана на щеке пульсировала.
– Прости меня, Первая Бабушка, – сказал Джирики – казалось, его голос доносился издалека, – но разве это было необходимо? Он рассказал бы тебе все, что знает.
Амерасу долго молчала. Когда она снова заговорила, ей пришлось прикладывать заметные усилия. Казалось, ее голос сильно постарел.
– Он не смог бы рассказать мне все, Ивовый Прутик.
А о вещах, которые являются для меня самыми важными, он даже не знает, что они ему известны. – Она перевела взгляд на Саймона, и на ее лице появилось выражение усталости и доброты. – Я искренне сожалею, дитя человеческое. Я не имела права так в тебя врываться, но я стара и напугана, и у меня осталось совсем мало терпения. А теперь мне стало еще страшнее, чем прежде.
Она попыталась встать, Джирики протянул руку, чтобы помочь, она неуверенно поднялась со стула, исчезла в темноте, но почти сразу вернулась с чашкой воды, которую сама поднесла к губам Саймона.
Он стал жадно пить. Вода оказалась холодной и сладкой, с привкусом дерева и земли, словно ее набрали из пустого древесного ствола. «В своих белых одеяниях, – подумал Саймон, – Амерасу похожа на бледную, излучающую свет святую с церковной картины».
– Что… вы сделали? – спросил он и сел.
В ушах у него шумело, перед глазами танцевали яркие точки.
