«И вдобавок Ло Бинхэ, которому следовало просидеть в мире демонов ещё пару лет, вопреки всем ожиданиям “досрочно вышел на свободу”. Какие уж там к чертям хорошие знаки!»
Из-за того, что тело великого мастера Учэня сильно пострадало от болезни, его жизненные силы иссякали гораздо быстрее: даже этот краткий разговор утомил его. Шэнь Цинцю помог ему лечь поудобнее и бесшумно покинул подземное хранилище. Учэнь укрылся под землёй, куда не проникали дуновения ветра и солнечный свет, Шэнь Цинцю же устроился на втором этаже, во внутренних помещениях оружейной лавки.
Поскольку Лю Цингэ ещё не вернулся, Шэнь Цинцю не мог позволить себе заснуть, как бы сильно ему этого ни хотелось, так что он просто сидел за столом в странном оцепенении. Его мысли непроизвольно блуждали от воспоминаний о прежнем Ло Бинхэ – маленькой овечке, которая только и знала, что днями напролёт бегать за ним, простодушно блея: «Учитель то, учитель сё», – к нынешнему Ло Бинхэ – чёрному лотосу, от одного воспоминания о котором Шэнь Цинцю мигом поплохело до такой степени, что захотелось вцепиться себе в волосы и выдрать их все до последнего.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем кто-то дважды постучал в дверь – ни слишком тихо, ни слишком настойчиво.
Тут же вскочив из-за стола, Шэнь Цинцю позвал:
– Шиди Лю? Я ждал тебя до глубокой ночи, заходи скорее!
Дверь резко распахнулась.
В царящем за ней непроглядном мраке, заложив руки за спину, стоял Ло Бинхэ: уголки губ слегка приподняты в улыбке, не достигающей бездонных холодных омутов глаз.
Прищурившись, он произнёс:
– Здравствуйте, учитель.
Вот дерьмо, он и впрямь заявился!
В единое мгновение мозг Шэнь Цинцю, казалось, достиг температуры кипения, а затем и вовсе воспламенился со зловещим свистом.
Он будто угодил прямиком в грёбаный «Звонок»!
Схватив веер, Шэнь Цинцю резко развернулся и, не теряя времени, сиганул в окно.
Итак, Ло Бинхэ наконец сорвал внушающую трепет маску, за которой скрывался днём, и обнажил свою истинную натуру!
Стоило Шэнь Цинцю увидеть Ло Бинхэ, как ноги сами собой понесли его прочь. Многолетняя привычка к позёрству вынуждала его даже во время панического бегства оставаться образцом возвышенности и непринуждённости – легко приземлившись, он оттолкнулся одной ступнёй, чтобы устремиться прочь подобно дикому гусю.
