Как пастырь скорблю душой о дурном выборе, но, говорят, хороша…
Кувшин опять показал дно, пришлось наполнять, потому Валме и не расслышал, то есть расслышал, но неправильно.
– На ком, – переспросил виконт, – на ком женится Савиньяк?"
"– Имя вдовице сей Франческа, и упорствует она в ереси эсператистской… Тяжко будет мне благословить богопротивный союз, но, скрепившись душою и уповая…
Он не ослышался, все так и есть. Была Франческа Скварца, будет Франческа Савиньяк, в смысле графиня Лэкдеми. Алое с черным и золото… Ей пойдут и цвета, и муж.
Эмиль вроде Муцио, только ярче, это тебе не анакс с челюстью и с гривастым окном…
– Все к лучшему! – Валме плеснул себе греющей душу касеры. – Савиньяк – это по крайней мере красиво!
– Не пойму, – очнулся Темплтон, – не пойму, когда так… даже не доносив траура. Появился другой, и все – конец любви? А вообще она была? Вряд ли… Такие вдовы любят только себя…
Это Франческа-то? С ее сухими глазами и монотонным рассказом о Гальбрэ?!
– Вы напомнили мне Луиджи Джильди, – сухо сообщил виконт.
– Он тоже адепт любви до гроба. До такой степени, что стенает о покойной возлюбленной даже в обществе… не совсем одетых девиц из хороших семей.
4
– Покойных так просто любить, – вмешалась Этери. – Они не могут обидеть, не понять, изменить…
– И на мертвых ропщут и гневаются, – поднял палец аспид. – Сильные – за недовершенное, что на плечи другим ложится. Слабые – за то, что ощущают себя позабытыми в лесу детьми малыми. И скулят они, и сетуют, пока за новый подол не уцепятся, уцепившись же, смеются и забывают, но это еще не грех.
Грех, когда зло и мерзости, что покойник творил, списывают, и не мертвый грабитель уже в глазах иных виноват, но живой ограбленный, не клеветник, но оклеветанный, не насильник, но жертва его. И каются чистые за нечистых, Врагу на радость, а себе и ближним – на беду.
– Иными словами, – хохотнул Валме, – какой бы поганкой ни был покойный, после смерти приличному человеку перед ним станет неловко. Просто потому, что он жив, а поганка – нет.
Получается тот же выходец, что лезет к живым, только хуже…
– Истинно глаголешь. Выходца, умеючи, отвадить можно, а если выходца в душе носить…
– Это ты про Альдо! – вдруг поняла Матильда. – Для тебя он хуже выходца, а у меня теперь жизни нет, понял? Кончилась я без внука…
– Ваше высочество, – Дуглас вскочил, пошатнулся, ухватился за Бонифация, – зачем вы?! После Удо?! Вы же сами… Вы заставили нас уйти, а теперь…
А теперь она одна. Живая, замужняя, накормленная.
