Пока вы в столице, прошу прощения, развлекались, у нас тут свое веселье шло, отворотясь не отплюешься! Хорошо, адмирала вашего тут нет, а вам я уже говорил – фрошерам в Хексберг с самой весны не сидится, а по рукам им дать толком некому. Да и нечем…
Вот так война, которую не то чтобы забыл, а отодвинул, и догоняет. Талигу не до эйнрехтских интриг, у него свои заботы, хотя для того же Вальдеса одинокий купец не добыча.
– Бешеному за такими, как мы, гоняться не с руки, – снял с языка Юхан, – так другие найдутся. Этим летечком, будь оно неладно, раз уж нос из гавани высунул, ходи осторожно.
С ветром и камнями я как-нибудь управлюсь, а вот с фрошерами… В море от ихних фрегатов не уйти, а сюда, если не дураки, сами не сунутся.
– Дураков у фрошеров я не видел. – Проклятье ублюдкам, натравившим кесаря на «беззащитный» Хексберг, теперь без защиты осталось собственное побережье!
– Ничего, сударь, – по-своему расценил взгляд Руппи шкипер, – как Ротфогель пройдем, поспокойней будет. Совсем уж на севере Альмейде искать нечего, а Бешеный, болтают, на Бермессера нацелился… Суд ваш еще вовсю шел, а господин адмирал уже на побережье объявились, хорошо, не у нас, а в Ротфогеле.
Защиту налаживать. Как же, наладит он, ждите до возвращения Создателева…"
"Руппи пожал плечами и уставился на Дохлячкины буруны, пытаясь не выказать накатившей ярости. Крадущийся по камням Добряк вызвал беспокойство, имя Бермессера разбудило ненависть, кое-как притихшую в дороге.
– Только не говорите, что вам сволочь эту жалко будет, – хмыкнул шкипер.
– Я-то уж точно плакать не стану.
– Нет, – зло бросил Руппи, – жаль не будет, но Бермессер должен висеть на дриксенской мачте.
– А по мне, любая сгодится, лишь бы быстрее! – не согласился Юхан и открыл флягу. – Желаете?
Отказываться было неудобно, да и выпить внезапно захотелось. За дриксенские реи и клятву «Ноордкроне».
3
Наладившаяся цвести комнатная роза Луизу доконала. Женщина аккуратно поставила преподнесенную священником желтую леечку рядом с горшком и застыла, опустив руки.
Она не собиралась продавать домик и увольнять слуг, но это ничего не меняло – «вдове Карреж» приходил конец, а безжалостно вытряхнутая из найтонской норки госпожа Арамона отчаянно не хотела ко двору. Любому.
Луизу так и тянуло броситься к господину Гутенброду с рукой и если не с сердцем, то с обещанием, которое сдержишь, что бы ни сыпалось на голову. Жена пивовара, пусть четырежды уважаемого, не может болтаться в августейшем гадючнике.
