Когда гудки прекращаются, в динамиках несколько секунд висит тяжелая пауза, ведь мы обе в этот момент пытаемся осознать, что произошло и к чему этот звонок.
— У меня начались схватки, — жалко, недостойно всхлипываю я, глотая слезы, которые теперь градом текут по щекам.
— Поздравляю, — говорит она. Выдерживает паузу, а потом добавляет: — Разве уже срок? Чей это ребенок, Полина?
— Прости меня, — проглатывая ее заслуженную злость, шепчу я. И непроизвольно всхлипываю, потому что схватка огнем жжет копчик. — Я не могу… быть одна… Пожалуйста, Ира…
Это так унизительно, что я глубоко противна сама себе, но все равно надеюсь, что она согласится, даже если выльет на меня ушат помоев.
Сейчас я боюсь всего на свете. От абсурдного «Адам не поверит, что это его ребенок» до безумного «Я могу причинить вред своему ребенку». Но больше всего я боюсь шепота в тишине, который на все голоса злорадствует: «Грязная маленькая Полина…».
— Где Адам? — спрашивает Ира, игнорируя мой униженный скулеж.
— Он уехал. Он не знает.
— Любящий мужчина не уезжает от своей женщины накануне родов, — говорит сестра, даже не пытаясь подсластить пилюлю.
— Ты сама захотела все это, Полина. Сама хотела такую семью и такие отношения. Это твоя Голгофа, и не нужно думать, что достаточно поплакаться, чтобы тебя вознесли на руках.
— Прости, пожалуйста… — Я знаю, что Ира не изменит решение, но идиотский оптимизм продолжает до упора вжимать в пол педаль «газа».
— Поговорим о прощении, когда я верну долг. Око за око, помнишь?
Она просто выключает разговор, и телефон выскальзывает из моих ослабевших пальцев.
Озноб вгрызается в мою кожу, прокусывает до костей. Страх крадет дыхание. Паника наталкивает в сердце петард, поджигает — и острые хлопки рвут его на части, заполняя грудную клетку кипящей кровью.
Мне нечем дышать, из палаты словно откачали весь кислород. Судорожно пытаюсь открыть хотя бы одно окно, но так ослабела, что не могу провернуть ни одну ручку. От соли слез хочется пить."
"По стенке — до двери, туда, где есть хоть капля воздуха.
Прохладный воздух невидимой упругой подушкой бьет в лицо.
Это нокаут, и я беспомощно сползаю на колени, совершенно одна в бесконечно длинном коридоре. Надуманное удушье все туже затягивает ремень на шее, схватки хлещут одна за другой. Рыдаю в полный голос, снова и снова царапая ногтями стену, чтобы встать, но снова кулем стекаю в собственные колени, между которыми растет мокрое пятно.
Где-то впереди слышен стук двери. Глухой шлепок пластика о пластик.
