Уинтер всё равно не спешила отходить от скипетра, и Саймон в последний раз красноречиво посмотрел на неё, а затем пошёл за Феликсом. Мышонок провёл его в дальний угол подземелья, где висел очередной гобелен. Под ним обнаружилась вторая деревянная дверь.
– А ты уверен, что это выход? – спросил Саймон, но Феликс уже нырнул под дверь. Мысленно готовясь к очередному обвалу, Саймон осторожно потянул за ручку. Дверь оказалась неожиданно лёгкой и, несмотря на скрип петель, поддалась сразу же.
За ней обнаружилась маленькая комнатка.
Над головой мерцали современные лампы, и почти всё пространство занимал деревянный стол, заваленный раскрытыми книгами, кучами пожелтевшего пергамента и, к удивлению Саймона, тетрадями на спиралях и ручками. Почти всё покрывал тонкий слой пыли.
– Там есть ещё одна дверь, – сказал Феликс, но внимание Саймона привлекла одна из тетрадей. Она была исписана почерком, который он видел только на открытках у себя в спальне, но узнал бы из тысячи.
Это был почерк мамы.
Он поднял и осмотрел тетрадь.
На первой странице мама нарисовала два генеалогических древа. Первое он узнавал: на самом верху стояло имя Селесты Торн, от которой шли линии к Дэррилу, Люку и Малкольму. Видимо, Альфу на самом деле звали Селестой.
Но от имени его отца, Люка, шла стрелка, указывающая на второе генеалогическое древо. Оно было длиннее первого на несколько поколений, но сводилось к единственному имени в самом низу: «Люк Торн».
Нахмурившись, Саймон перелистнул страницу. На ней была изображена временная шкала, начинающаяся в 1537 году.
Дальше следовали даты с разницей в двадцать-тридцать лет, к которым были приписаны имена – иногда мужские, иногда женские. И неожиданно Саймон понял, на что он смотрит.
Второе генеалогическое древо, расписанное в единую непрерывную линию. И в самом конце, как и раньше, стояло имя его отца.
– Феликс… ты видел? – спросил Саймон.
– Я не умею читать, – ответил мышонок, забираясь к нему по ножке стола. – Что там сказано?
– Кажется… кажется, папу усыновили.
– Пожалуй, это было логично. Отец разительно отличался от Малкольма с Дэррилом. Но Саймон не понимал, почему никто ему об этом не говорил и почему мама вообще занималась его родословной.
Саймон пригляделся к раскрытым книгам. Некоторые из них, толстые, как словари, были исписаны крохотным убористым почерком, который было невозможно прочитать, но у всех было нечто общее: они были открыты на главах, посвящённых Звериному королю.
