Мы не видим его лица, чтобы понять, что он чувствует, а фразу он оставляет незавершенной.
Впервые я вижу, как Эд применяет магию в деле. В его зеленых глазах вспыхивают золотистые искорки. И это все. Ни тебе магических завихрений, сияния или огоньков, слетающих с кончиков пальцев.
Замок с тихим щелчком поддается, словно его открыли ключом.
Этого стоило ожидать, учитывая, что деверь недавно открыл вольер в зоосаде, но все равно такое не может не восхищать. Я едва сдерживаюсь, чтобы не показать юноше оттопыренный большой палец.
Круто!
Дворецкий дрожит. Его волосы пропитались потом. Нервничает. Хороший признак. Значит определенно есть что-то такое среди этих бумаг, чего у обычной прислуги быть не должно.
Майкл Розье проходит вперед, легонько касается плеча Эдварда, тот отходит ко мне. Он его не боится и доверяет, значит, я действительно выбрала верно. Наверное, раньше, до женитьбы Рейнарда, Майкл был в этом доме частым гостем.
— Ты как? — спрашиваю у Эда. — Руки-ноги целы?
Видели мы только спину, может быть и другие части тела ранены, кто знает.
— А сколько положено? Две руки и две ноги? — горазд на шутки Эд.
Я закатываю глаза, но все же улыбаюсь ему в ответ. Не могу не улыбнуться. Губы младшего тоже растягиваются в улыбку. Какое-то давно забытое чувство возникает в душе, но я не успеваю схватиться за него, чтобы хорошенько разглядеть, а оно снова исчезает.
Розье тем временем перебирает в руках содержимое сейфа. Папки, бумаги, записные книжки, журналы с описями. Ну, сам, без моей помощи разберется, большой уже мальчик.
Я только слежу, чтобы он ничего не упустил, и никакая бумажка не осталась в тени.
Дворецкий тихонько подвывает, у него на лицо настоящий нервный срыв. Видать, реально стоящие доказательства обнаружились. Старику совсем крышу снесло от осознания той задницы, пардон, в которой он оказался.
Эдвард делает вид, что его мучителя вовсе и нет в комнате. Я же, скрестив на груди руки и оперевшись о дверной косяк бочком, наблюдаю за тем, как выходит из себя Майкл.
Это зрелище, на которое стоит продавать билеты, как на представления в театр или оперу.
Лицо из обеспокоенного становиться дико злым и негодующим, на шее вздуваются вены, он закатывает рукава своей рубашки, мощные руки то и дело по очереди ныряют в густую шевелюру — так продолжится и к сорока он облысеет — а лицо из естественного наливается всеми оттенками красного и бордового.
В общем, бумаги обнаружились очень важные. Ура! Я не выставила себя последней лгуньей.
