Давай, рассказывай, что у тебя произошло с Умаровым?
Меня бросает в краску, потому что доктор, которого в отделении и в клинике за глаза зовут Громозека, как героя известного мультфильма, попал прямо в точку.
Произошло. С Умаровым. С пациентом, сиделкой и глазами которого я была целый год.
— Товий Сергеевич…
— Надь, ну что ты так официально-то? Сколько раз говорил, не чужие же люди? Мы с твоим отцом были как братья, а ты…Давай-ка садись, выложишь все начистоту, и мы решим проблему, да?
Он говорит так просто, по-доброму, что сразу хочется плакать.
И все рассказать.
Но я не могу.
Как я скажу, что влюбилась в пациента? Пренебрегла своим профессиональным долгом?
— Я просто устала. Вы же знаете характер Ильяса? С ним сложно…
— Сложно? Мне казалось, вы нашли общий язык, разве нет? Когда я осматривал его в последний раз, то…
— Мне тоже казалось, но…
— У вас что-то было?
— Нет! — отвечаю так быстро и резко, что дяде Товию, конечно, все понятно.
— Так… Ну, на правах, так сказать, твоего… опекуна что ли, я должен, наверное, поехать к нему и потребовать сатисфакции?
— Что?
— Я устроил к нему на работу маленькую, насколько я понимаю невинную девочку, ну, ну, не смущайся, я врач, мне можно.
А этот… мажор что устроил?
— Я сама…
— Что? Ты? Сама? Ты мне то не рассказывай! Эх… воробушек ты мой, воробушек… Я позвоню Тамерлану и поговорю с ним.
— Нет! — на этот раз говорю твердо. — Пожалуйста, нет…
— Надюша…
— Я прошу. Я все равно уеду. И мне от него ничего не надо. Совсем.
— Так… Есть последствия?
Ох, от Громозеки ничего нельзя скрыть.
Он словно рентген, или нет, новейший аппарат МРТ — магнитно-резонансная томография. Все видит, все понимает.
— Дядя Товий, пожалуйста… не надо ничего им говорить! Я не хочу, чтобы они знали! Он сказал… он мне сказал, чтобы я… избавилась…
Не могу сдерживаться, слезы прорываются, я как в детстве закрываю рот ладошкой, реву.
Товий встает со своего кресла, подходит ко мне, обнимает, прижимая к широкой груди.
— Ну, ну, малышка, не надо… Не плачь, в твоем состоянии это еще и вредно.
— он усаживает меня на банкетку, садится рядом, гладит по голове, — Так… что же мне с тобой делать? Уверена, что хочешь уехать? Ты же можешь вернуться в клинику? Устроим тебя официально. Поработаешь, пойдешь в декрет, получишь деньги декретные. Жить можешь у нас, Геля будет рада, ну или… найдем какой-то вариант. А этому… этому горе-папаше знать не обязательно, если он разбрасывается такими заявлениями, то…
— Я боюсь тут оставаться.
