– И Разлогову было наплевать тоже! Всегда! Всю жизнь!
Она закрыла лицо руками. Кошка Дженнифер смотрела на нее с брезгливым удивлением – не умеешь себя в руках держать, матушка! Что это у тебя за бурные проявления чувств, как у собачки-дворняжки? Мы здесь дворняжек не держим, пошла вон отсюда!
Только Глафира никуда не шла, рыдала еще пуще. Ей было стыдно, но остановиться она не могла. Как будто маховик внутри раскручивался, быстрее, быстрее!..
Когда она начала икать и задыхаться, Прохоров подал ей воды.
– Ничего, – сказал он негромко и погладил ее по голове. – Ничего, Глаша.
Глафира икала и хрюкала, и думала с ужасом: что это со мной?! Почему я не могу остановиться?! Зачем я вообще рыдаю?! Даже… из-за Разлогова я не рыдала, и когда получила по голове, не рыдала, и когда приехавший Марк демонстрировал мне свою ненависть, не рыдала тоже! Так что со мной?!
Прохоров, бестолково пооткрывав блескучие двери стенных шкафчиков, выудил какой-то пузырек и стал капать в склянку.
– Ни… че… че… го… м-мне н-не на… до!
– Надо! – и он сунул склянку ей ко рту.
Стыдоба какая, подумала Глафира с ужасом, проглотив гадость, хорошо, что Разлогов не видит. Он терпеть не мог истерик и был уверен, что она ни на что такое не способна.
Он любил за вечерней пение, белых павлинов и стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети, чая с малиной и женской истерики.
А я была его женой.
Глафира зубами вцепилась в обшлаг халата, чтобы икать и хрюкать не так громко, и постепенно буря стала затихать.
– Господи… что… со… мной… бы-ло?
Прохоров пожал плечами, подошел и обнял ее за голову.
– Ничего страшного не было. Истерика, и больше ничего.
– У… меня… не бывает… ис… истерик.
– Сегодня первая. Загадывай желание!
Кошка Дженнифер презрительно дернула хвостом. «Он еще с ней возится! Она шумит, булькает и производит нарушения в нашем с тобой прохладном, спокойном и уравновешенном мирке! Она нам не подходит. Гони ее в шею, милый».
– Это… все из-за… фотографий…
– Ну конечно.
– Ты во всем виноват!..
– Разумеется.
– Ты мне их… специально подсунул!
– Ну еще бы!
– Я выброшу эту гадость в помойку.
– Давай!
Глафира высвободилась из его рук, теплых, крепких и надежных, схватила журнал и…"
"Нет, это была совсем не та фотография, где раздраженный голый Разлогов с красавицей на переднем плане, не дававшая Глафире покоя!
На этой красавица в одиночестве сидела с ногами в белоснежном пушистом кресле.
