– Я знаю, чего ты боишься!
И она кинулась к сумке, трясущимися от ненависти и страха руками кое-как расстегнула «молнию» – там в вещах у нее была зарыта бутылка виски, единственное спасение, – и накинулась на плоский сверток. Старухин пирог, поняла Марина. Ватрушечка.
Сверху он уже остыл, но снизу был еще теплый, заботливо укутанный в чистую белую салфетку с вышитым краем.
Марина тоненько, по-заячьи закричала, выхватила сверток и изо всех сил швырнула его в стену.
– Отстань от меня!
– Да не дело ты задумала, говорю тебе! Поедем отсюда, а, Варь? Ну Ва-арь! Ну поедем отсюда!
Он шел за Варей, скулил и лишал ее последних остатков так называемого мужества.
Господи, какое там у нее мужество! Прав отец, мерехлюндии сплошные!
Огромный серый старый московский дом нависал над ней, как великан над букашкой. Еще одно движение, она войдет в его тень – и великан заметит ее и раздавит. Стараясь не слушать бухтения Вадима, Варя задрала голову и посмотрела. Говорят, когда-то башни строили заключенные, и все эти кирпичи – до неба! – все шпили, статуи, портики положены и поставлены невольничьими руками.
Руками рабов.
Может, поэтому – из-за рабов, – а может, потому, что в доме жил Волошин, все эти кирпичи – до неба! – ее пугали.
Раньше ее никогда не пугали… дома.
Кажется, Вадим до последней секунды не верил, что она на самом деле потащится к разлоговскому заместителю, потому что отстал только у подъезда.
– Я тебя тут жду, – буркнул он недовольно, и она на него оглянулась.
Сделав оскорбленное лицо, он стоял на тротуаре, и даже его коричневая кожаная куртка выражала возмущение.
– Я… сейчас, – зачем-то шепотом пообещала ему Варя, так, что услышать ее он никак не мог. Или это она себе сказала – я сейчас?
– К кому? – проскрипел домофон, когда она нажала блестящую кнопочку.
– В тридцать третью квартиру.
– Ждут? – осведомился домофон.
Варя точно знала, что нет.
– Ждут.
В домофоне зашуршало, потом раздался пронзительный писк, и дверь чуть подалась. Варя налегла и отворила ее.
В громадном и пустом холле, похожем на вестибюль метро в два часа ночи, было сумеречно, шаги гулко отдавались от стен. Варя несколько раз здесь бывала, привозила бумаги и всегда поражалась холоду и простору!..
…С Тухачевского когда-то все виделось иначе – шикарней, уютней, аристократичней. С Тухачевского казалось – где деньги, там и счастье, радость, веселье, море беззаботного света и тепла. Про холодные, гулкие своды как-то и не думалось никогда.
