– И сегодня у нее спектакль. Островского она у меня играет. Не то что ты!.. Груши околачиваешь!
– Груши? – переспросила Глафира.
– Ты дуру-то убогую из себя не строй, – сказала старуха. – Не поверю. Ишь, трясется!.. Что трясешься-то?! Бабки забоялась?
– Уходите, – велела Глафира, – или я на самом деле вызову охрану.
– Пока твоя охрана явится, от тебя мокрого места не останется, – безмятежно объявила старуха, – за хозяином своим последуешь, в геенну огненную! – Она подумала, потом плюнула в камин и добавила: – Он был пес цепной, а ты-то кто? Ты – никто! Шавка подзаборная.
И тут произошло странное. Как только старуха помянула Разлогова – «хозяина», Глафира вдруг сделалась совершенно хладнокровной. Как будто «хозяин» вошел и сел в кресло возле камина."
"– Если вы приехали меня оскорблять, – сказала Глафира, – то и оскорбляйте на здоровье. А я пошла.
И на самом деле пошла.
– Стой!.. – негромко окликнула старуха. – Ку-уда?!
– Туда.
– Стой, тебе сказано!
Глафира, не обращая на нее внимания, налила воды в чайник, достала кружку и лимон.
Надо же – лимон!.. Залежался. Эти лимоны, как и книжка Островского, и плед, и пиджак были еще из той, старой жизни. Лимоны Разлогов покупал на Дорогомиловском рынке и совал во все подряд – в чай, в колу, в виски! Глафира подумала немного и достала вторую кружку, для старухи. И мельком глянула, нет ли в кресле Разлогова.
Разлогова не было.
– Я с тобой говорить приехала, – помолчав, изрекла старуха. – Весь вечер под дождем мыкалась, измокла вся.
– Я вас не приглашала.
– Ты, девка…
– Прошу прощения, – перебила Глафира и обеими руками взяла поднос. На подносе стояли чашки, огромный огненный чайник, плетенка с сушками и коробка имбирного печенья. – Прошу прощения, я забыла, как вас зовут.
Старуха удивилась.
– Верой звать меня. Савушкина Вера.
– А по отчеству?
– Васильна.
– Вам с сахаром, Вера Васильна?
Старуха оглядела поднос с угощением и пожевала губами. Глафира опять посмотрела в сторону кресла.
Нет Разлогова.
Корявыми от работы, большими руками старуха взялась за чайник и налила себе до краев красного от крепости чая. Глафире не налила.
– Может, разбавить? – поинтересовалась Глафира. – Больно крепко. Давление подскочит.
– Ты обо мне, девка, не хлопочи, – велела старуха и, вытянув губы трубочкой, приготовилась пить. – Ты об себе хлопочи.
Она шумно глотнула раз, другой, потом крепко утерла рот и сказала, глядя на Глафиру пронзительно:
– Ну вот что.
