Вероника уже кричала не переставая, а Себастьян вонзался в нее снова и снова, и из груди его вырывались нечеловеческие вопли, похожие на львиный рык.
* * *Даже ради спасения своей жизни Себастьян не смог бы сейчас остановиться. Он словно перестал быть человеком – превратился в дикого зверя, удовлетворяющего свою похоть с женщиной, о которой так долго лишь мечтал по ночам. Никто, ничто не могло бы его остановить – разве что… Но и она его не останавливала. Нет: запрокинув голову и крепко зажмурившись, она двигалась под ним и постанывала так, что от этих звуков он готов был взлететь на вершину блаженства немедленно, но сдерживал себя.
Еще рано! Быть может, на людях они и притворяются любящей парой – но будь он проклят, если Вероника притворяется сейчас! О нет! Каждый ее тихий стон, каждое судорожное сжатие рук у него на плечах, каждое движение бедер ему навстречу не оставляло места для сомнений: она этого хочет, хочет его, наслаждается каждым мгновением. И он подарит ей еще большее наслаждение.
На лбу у него выступил пот.
– Господи, я так… так чертовски… долго… тебя… хотел! – едва выговорил он в такт мощным толчкам. Но он сдерживался, пусть и из последних сил. Не сейчас – Вероника еще не достигла вершины. Ему ведь нужно, чтобы она хотела еще, еще и еще!..
* * *Вероника словно лишилась рассудка: не могла ни говорить, ни думать – только вскидывать бедра в такт его толчкам и всем телом и душой, всей собой стремиться к желанной кульминации.
С очередным полувздохом-полустоном она прикусила его за шею, посасывая солоноватую кожу, а он снова просунул между ними руку и потер ее пальцем в том сокровенном местечке, где это было так нужно.
О боже! Что он сейчас сказал? Что долго, очень долго ее хотел? Как же это возбуждает! Она солжет себе, если будет делать вид, что сама не хотела того же, что одинокими ночами в Эджфилд-холле не вспоминала, снова и снова, совсем иные ночи – те, когда он одним прикосновением пробуждал каждую клеточку ее тела, как касался ее, гладил, лизал и целовал, пока ее не наполняло невыносимое желание, а затем приносил блаженную разрядку.
Она взлетала под облака, трепетала в его объятиях, а он, двигаясь в ней сильными и плавными толчками, доходил до разрядки сам. Как же ей этого не хватало! Будь он проклят, что заставил ее тосковать без него!
Напряжение между ног усилилось и стало почти нестерпимым. Вероника ни о чем больше не помнила, ничего не понимала, одержимая одной жаждой.
