Черты лица грубые, жесткие, но взгляд при этом совсем не злой, даже порой добродушный. Шишман с ним подъехал и Вахлам, один такой же тесаный дуб, толстокожий и тяжеловесный, другой высокий, статный, гладкощекий, приятной внешности. Взгляд у Вахлама вроде бы мягкий, но на гранитной основе, кремень-человек. И Шишман крутого нрава, напористый, хлебом не корми, только подраться дай.
— Ну как ты, братан? — пожав Ереме руку, спросил Шишман.
— Бывало и лучше… С пацанами что? Я вообще не в курсах! — сказал Ерема, виновато глянув на Бадала.
Ему доверили разбор с Машуром, с него спрос, а он даже не знает, чем стрелка закончилась. Не видел, чтобы кого-то наглухо завалили, но стрельба была такая, что жертв не могло не быть.
— Нормально все, — тихо, с чувством собственного достоинства сказал Бадал.
И на Шишмана он глянул, чтобы передать ему слово. Не царское это дело подробности говорить.
— Тебя вот сильно зацепило, Ништяку ногу прострелили, Резвому — руку, а Бычку сломали челюсть. Все.
— А с Машуром что?
— Живой, сука!.
.
— Это ненадолго, — кивнул Ерема.
Он не считал себя кровожадным и даже понимал Машура. Понял пацан, что проигрывает, включил запасной план, но уговор был без пальбы. Дал слово — держи, не можешь — умри! Слова простые, но на них весь мир держится. Во всяком случае, тот мир, в котором вращался он.
— Мы тут пошумели вчера немного, — выкладывая на стол апельсины, кефир, минералку, сказал Вахлам. — Зато палата отдельная.
— И под себя ходить не будешь, — кивнул Шишман.
— Знаешь? — благодарно глянул на него Ерема.
— Знаю! Всю ночь под окнами, ля!..
— Ага, лепила чихнуть на тебя боялся… — усмехнулся Вахлам.
— А если бы рука дрогнула?
— Так не дрогнула же!
Бадал посмотрел на Шишмана, перевел взгляд на Вахлама и указал на дверь. Ерема нахмурился, он, конечно, привык к серьезным разговорам, но хотелось бы обойтись без них.
— Выбрось Машура из головы, — сказал он, когда за пацанами закрылась дверь. — Не парься и спи спокойно.
— Совсем выбросить?
— Совсем!
— Как это, почему?
— Власть переменилась.
Покрышка к ореховским отходит.
Бадал улыбался, как будто ничего особенного не произошло, но смотрел в окно, прятал взгляд.
— Как это к ореховским?
— Так и отходит!
— И кто договорился?
— Я договорился. Сам Сильвестр подъезжал!
— Из-за Покрышки? — удивленно повел бровью Ерема."
"Сильвестр — фигура первой величины, и, если он лично впрягся за мелкую, в общем-то, барахолку, значит, видел в этом большой смысл. А отказать Сильвестру Бадал не мог.
