Каким-то невероятным образом Шпилька знала, какая из них вонзится ей в бедро, а какая пробьёт затылок, оборвав её жизнь.
Как это глупо и обидно — видеть угрозу и ничего не мочь с ней сделать! Смерть неминуема, ей нужна всего доля секунды, чтоб добраться до своей жертвы. Разогнанный свинец вот-вот вонзится в её тело, а у неё нет ни сил, ни времени отшатнуться, уйти с траектории выстрела.
В отчаянии Шпилька мысленно потянулась к пуле, нацеленной ей в затылок, попыталась её оттолкнуть, и тут мир снова пришёл в движение.
Бедро пронзило огнём, мышцы занемели, отказываясь подчиняться. По инерции Шпилька сделала ещё два шага — на чистых морально-волевых, — и всё-таки упала. Вцепилась в землю, обламывая ногти, подтянулась, заставляя себя встать. Зажала второй рукой рану на бедре и похромала в прежнем направлении.
Сквозь гул в ушах ей вновь почудился крик и ещё два выстрела. А потом наступила ватная, непробиваемая тишина. Но зрение ещё кое-как подчинялось ей, хоть и сузилось до крошечного пятна расплывчатого света в окружении темноты.
Шпилька ковыляла, не разбирая дороги, и всё гадала, куда же делась та пуля, что летела ей в затылок. Неужели… Неужели удалось сдвинуть её с траектории полёта?
В том, что странное видение не было плодом её воображения, Шпилька не сомневалась — ведь вторая пуля пришла аккурат туда, куда и должна была.
Больше выстрелов Шпилька не слышала, но фонтанчики щепок продолжали появляться на стволах ёлок. Не слышала она и собственного тяжёлого дыхания, от которого огнём горела грудь.
Шаги отдавались в ступнях и тоже были беззвучными.
Единственным органом чувств оставалось расплывающееся зрение, и Шпилька ковыляла, падала, вставала, снова ковыляла и снова падала — до тех пор, пока силы не покинули её, а в глазах не потемнело окончательно. Но она ещё оставалась в сознании, хоть оно и играло с ней в свои странные игры, больше напоминающие бред получившего дозу наркомана.
Шпильке казалось, что кто-то волоком потащил её по земле, ухватив за ноги. Потом бросил и долго расхаживал рядом.
Что-то острое ткнулось в вену, и сознание окончательно поплыло.
Умирать оказалось совсем не страшно, почти не больно и даже не обидно. Расстраивало Шпильку только одно.
«А говорили, что перед смертью вся жизнь перед глазами проносится, — с досадой успела вспомнить она. — Наврали, получа?…»
Что-то тёплое, похожее на человеческую ладонь, легло Шпильке на лоб, и мысль оборвалась на полуслове. Всё оборвалось — ощущения, дыхание, бешеный стук сердца.
