— Это даже лучше, чем мы предполагали. Он не просто талантлив. Он опасен и непредсказуем. Он нарушает устав Гильдии без малейшего зазрения совести, прямо на глазах у начальства.
— Именно то, что нужно магистру Журавлеву, — кивнул педиатр. — Это не просто компромат на Разумовского. Это прямое, неопровержимое доказательство полной некомпетентности и халатности местного руководства. Кобрук и остальные с ней — они все потворствуют этому беззаконию.
— Для этого нас сюда и послали, — подытожил невролог.
— Не лечить. А следить и докладывать. Так что пиши свой отчет, Виктор. Подробно. Ничего не упускай. Каждый нарушенный пункт устава, каждое самовольное решение.
Крылов молча кивнул, но в его глазах, когда он смотрел на тлеющий кончик сигареты, впервые за долгое время мелькнуло сомнение.
Они правы, конечно.
Это идеальный компромат на Кобрук и Разумовского, который позволит Журавлеву укрепить свою власть.
Но… правильно ли это? Тот парень… он ведь спас человеку жизнь. Спас!
А они собираются использовать этот подвиг, чтобы уничтожить его и его начальников.
Правильно ли это?
* * *Я вышел из кабинета Кобрук с чувством сдержанного облегчения. Бюрократическая буря, по крайней мере, пока, миновала.
План был принят, документы будут оформлены так, как нужно мне. Теперь — к главному. К пациенту.
Реанимационное отделение встретило меня своей привычной, гнетущей атмосферой — приглушенный, никогда не гаснущий свет, мерное, гипнотизирующее попискивание мониторов и резкий, стерильный запах дезинфектантов, который, казалось, въелся в сами стены.
Ашот лежал в третьей палате, за прозрачной стеклянной стеной.
Опутанный проводами, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, который с тихим шипением делал вдохи за него.
В глубоком, медикаментозном сне, но стабилен. Я смотрел на него через стекло, отмечая ровные, монотонные кривые на мониторах.
«— Живой, — констатировал у меня в голове Фырк. В его голосе не было привычного ехидства, только сдержанная констатация факта.
— Ты молодец, двуногий».
— Господин лекарь?
Я обернулся.
Позади, у самой стены, стояла Мариам — бледная, с опухшими, красными от слез глазами. Рядом с ней, жались двое старших детей лет тринадцати-четырнадцати — сын и дочь, испуганно глядя на меня.
— Господин лекарь, что с ним? — ее голос дрожал. — Он… он будет жить?
Главный, самый страшный вопрос, который родственники задают всегда.
