Они были вырезаны из цельных листов зачарованного хрусталя. Окна открывали захватывающий вид на столицу.
Христофор Наильевич Каганович сидел в массивном кожаном кресле. Он наблюдал за экраном телевизора. Это было последнее слово техномагической мысли Империи. Изображение на нем было живым. Не пиксельным. Оно было соткано из мириадов световых частиц.
Экран транслировал главные новости дня.
Император Александр Четвертый выходил из роскошного экипажа. Он был в идеально отутюженном парадном мундире. Его окружала блестящая свита.
Экипаж, покрытый гербами, остановился перед скромным зданием. Это был детский дом в Ростове.
Камеры фиксировали каждую деталь. Благородная, выверенная осанка монарха. Его теплая, отеческая улыбка. Рука, протянутая к детям. Они робко выглядывали из-за дверей. Все были одеты в одинаковые чистенькие платьица.
— Его Императорское Величество лично вручил подарки каждому воспитаннику, — вещал диктор елейным, почти приторным голосом. — Дети были в восторге от визита августейшей особы…
Каганович брезгливо поморщился и, не отрывая взгляда от экрана, потянулся к пульту, убавляя звук.
Шестьдесят два года, из них сорок — на службе Гильдии. Достаточно, чтобы видеть подобные спектакли насквозь.
Хорошо поставленное представление.
Правильные эмоции, идеальный фон, трогательная музыка. Император играет роль милосердного отца нации, дети — роль благодарных сирот. И миллионы подданных по всей Империи сейчас умильно вздыхают, глядя в свои визоры. Дешево, но эффективно. Все как всегда.
Менялись императоры, менялись города и декорации, но суть оставалась прежней.
«Кто бы знал, — с холодной усмешкой размышлял он, наблюдая, как Император с идеально отрепетированной нежностью гладит по голове какого-то замухрышку, — что наш обожаемый монарх терпеть не может детей. Особенно сирот. Называет их „балластом империи“ и „генетическим мусором“ на закрытых совещаниях Совета Безопасности».
На экране Император что-то говорил пухлой, испуганной директрисе детского дома, та кланялась так низко, что рисковала упасть.
Все для камер. Все для народа. Завтра все газеты Империи запестрят заголовками о небывалом милосердии и щедрости монарха.
В дверь постучали — три коротких, четких удара, пауза, еще два. Условный сигнал.
— Войдите, — произнес Каганович, не оборачиваясь.
В кабинет бесшумно, как тень, вошел Михаил Степанович Бурцев — личный помощник, человек настолько серый и незаметный, что даже в пустой комнате умудрялся сливаться с обоями.
