Кирилл — яркий насыщенный афродизиак.
Пряный немного. И упомрачающе горячий.
По телу теперь пробежал озноб, и я, отвернувшись, обняла себя руками.
Руками, которые прикасались к сильному твёрдому телу, запоминали очертания мышц и запястья, которые перетянуты венами, и пальцы жесткие.
Я медленно прошла в ванную и включила холодную воду. Залезла под душ и, стискивая зубы, старалась не заорать. Не выдержала и прибавила горячей. Контраст создал ощущение, словно я горела изнутри, снаружи — под коркой льда, и по ней уже растеклась тёплая вода.
Долго стояла под теплыми струями, переступая с ноги на ногу.
— Почти нет веснушек… — сказал Кирилл сегодня, когда мы остались одни на террасе. Я обернулась и непонимающе посмотрела на Бестужева, потому что веснушки были. — Даже тут…
Кирилл медленно приблизил к моему лицу ладонь, аккуратно провёл указательным пальцем мне по кончику носа. Я выдохнула и отвернулась, чтобы не продлевать контакт. Зря. Этот контакт был неразрывным, потому что даже сейчас, стоя под водой, я прокручивала перед глазами эту сцену.
И в ней Кирилл улыбался глазами.
А потом снова водоворот мыслей, который выбросил меня в загородный дом отца, куда мы с Андреем приехали на выходные. Я лежала на шезлонге и грелась под солнцем, а на спину легло полотенце.
— Прикройся, а то вся опять будешь в конопушках.
Конопушки и веснушки были такими разными. Первые словно принадлежали деревенской девке, а вторые — девочке-гимназистке с толстыми косами до талии.
Какая яркая, слишком заметная разница.
И как жаль, что я не видела ее раньше.
В постели стало хуже. Грубая ткань врезалась в кожу, колола слишком явными складками, которые как напильник царапали. Я вертелась из стороны в сторону, совсем потеряв сон, не замечая, как на город опустилась ночь с густыми своими чернильными сумерками, которые могли бы написать прекрасный роман перьевой ручкой по старой жесткой бумаге.
А может на холсте.
Кожа зудела, и я, завернувшись в одеяло, встала и прошла к креслу у окна.
Опустилась в него.
— Знаешь, Ев, — как-то сказал мне Андрей. — Ты иногда такая сложная, как сопромат.
— А ты прямолинейный как треугольник, — фыркнула я и переставила снова чашки в шкафу. Андрей поджал губы, а потом, резко подойдя, выхватил из рук самую маленькую кружку с одним изъяном — на ободке выщербина появилась, и швырнул в мусорное ведро.
— Так лучше? — уточнил Андрей, бесясь, что снова я навожу только мне одной понятный порядок.
