– Я сам поначалу не поверил, но все, кто видел, в один голос божатся, что натурально обутой стопы след, размера этак пятидесятого, и широченный. А весит богатырь сей, по глубине судя, центнера за три.
– По описанию очень на Жопу смахивает, – поделился мнением Стас.
– В разношенных шлепанцах, – усмехнулся Коллекционер.
– Вам все смехуечки, – нахмурился Фома. – А мне не до шуток. Мало нам гусляра этого, так еще твари какие-то объявились, не пойми-разбери.
– Кстати, – охотник поднял вверх указательный палец, – будь добр, напомни, сколько ты за шкуру гусляра обещал.
– Десять золотых, – Фома настороженно прищурился. – А что?
– Секунду. – Охотник развязал мешок и достал замотанную тряпкой конечность. – Вот что, – развернул он трофей.
– Поясни, – указал Фома на черный корягообразный предмет, лежащий на столе среди тарелок и чашек.
– Ну, – Коллекционер потер подбородок, – предполагаю, что это его рука. Одна из.
– Ты предполагаешь?
– Да.
– А поточнее никак?
– Видишь ли, в чем дело, – охотник коснулся пальцами гладкой поверхности «серпа», явно наслаждаясь созерцанием этого органического оружия, – данного куска гусляр лишился спонтанно, пулей оторвало.
И вот этого еще, – выложил он на стол пластину. – Мертвого тела мы не видели, в землю гад зарыться успел. Но в том, что тело сейчас мертвое, я практически не сомневаюсь. Уж больно много оно свинца впитало. Не живут с таким содержанием тяжелых металлов в организме.
– «Предполагаю»… «Практически»… – скривился настоятель.
– Стареешь, Кол. А ведь было время, – обратился он к Стасу, тыча пальцем в охотника, – врал в лицо, да с таким задором, что плакать хотелось от благодарности, душу вынимал.
– К чему ворошить? – откинулся Коллекционер на спинку стула. – Один раз всего и обманул-то. Не обманул даже, а так, приукрасил слегка.
– Приукрасил?! – Фома подался вперед, от чего ножки кресла заскрипели, царапая дощатый пол, и снова начал апеллировать к Стасу: – Этот брехун двенадцать лет назад сослепу завалил брата нашего, Никанора!
– Ну, началось…
– Да.
А мне наплел, как героически сражался против своры обдолбанных Навмашевцев и как потом на плечах выносил с поля боя истекающего кровью друга. Нес-нес и не донес, помер Никанорушка. Ой, сколько там сожалений было, сколько клятв отомстить за брата. А я, дурак, еще его успокаивал, отговаривал, боялся, что и впрямь резню учинит, а нам потом расхлебывать. Пиздобол. Прости Господи, – перекрестился настоятель.
