Наберешь людей, доложишь капитану Муромцеву – это помощник начальника штаба по разведке. С ним и работай, он владеет всей оперативной обстановкой…"
"По прибытии в расположение обнаружился еще один печальный факт: сержант Белый и рядовой Хабибуллин погибли при артобстреле, и то, что осталось от взвода, язык бы не повернулся назвать боеспособной единицей. Пришлось формировать подразделение заново.
– Бери, кого хочешь, – сказал капитан Муромцев – смертельно уставший человек с опухшим от недосыпания лицом. – Пройдись по оставшимся подразделениям, присмотрись к людям.
Толковые парни есть и у саперов, и у артиллеристов. Много не бери, пожалей командиров – у них тоже бойцов с гулькин нос осталось. Воевать нечем, успехов ноль, похвастаться можем только потерями. В полку четыреста штыков, а прикрывать приходится участок шириной в четыре километра. Твои предшественники пытались добыть толкового языка – и как проклятье какое. Трижды сидели в засаде – никого, хоть бы один завалящий офицер нос высунул. Неурожай, одним словом.
Пригнали перепуганного фельдфебеля – техника-радиста. Мужик в годах, как на фронте оказался, вообще загадка. За что его? Чуть от страха не помер, рассказал все, что знал. Только что выдающегося может знать фельдфебель? Мы и без него это знали. Бойцам аж неловко было, когда его к стенке ставили, стрелять не хотели, особиста Шмарова пригласили – тому без разницы. Негде нам пленных содержать, санаториев для них пока не построили… Потом под Кировск ушли, а что в итоге приключилось, ты уже знаешь… Что морщишься, лейтенант?
– Старые раны, товарищ капитан.
– Старые раны – это хорошо, – хмыкнул Муромцев. – Вернее, ничего хорошего, но все лучше, чем новые. В общем, действуй, подбери себе, кого считаешь нужным.
Желающих пойти в разведку было хоть отбавляй. Считалось, что разведчики живут дольше, едят сытнее, отдыхают чаще. И приносят куда больше пользы, чем рядовое «пушечное мясо». Кое-что в этих домыслах было верным, другое являлось заблуждением. У каждого на войне был свой собственный ад.
«Старые раны» остро реагировали на погоду и плохое настроение. Погода часто менялась, а настроение – никогда. Исключение составляли те моменты, когда почтальон приносил письмо из Вязьмы. Глеб хватал его, убегал подальше, быстро пробегал глазами – не случилось ли чего плохого, а когда убеждался, что все в порядке, начинал читать заново – с чувством, с расстановкой. А потом впадал в прострацию, щемило сердце, пропадал аппетит.
