— Встань, пожалуйста, Дима, — говорю онемевшими губами и тяну на себя, чтобы не видеть всего этого. Мне противно, жалко его, что сейчас он унижается.
— Я прощу тебя, Дима, — это всё, что могу выдавить из себя.
Мамаев тянется ко мне, чтобы запечатлеть на губах поцелуй, но я уклоняюсь, поворачивая голову влево, смазывая поцелуй, который проходит по касательной. Губы мужа попадают в мою щёку. Слегка морщусь от этого жеста.
— Я всё сделаю, чтобы ты меня простила. Я буду рядом. Я только тебя люблю, — а я молчу, пока его руки загребают меня в кокон.
Не руки Яна, объятия которых я всё ещё помню. Они до сих пор живы во мне, как будто и не прошло пять часов после расставания.
Тея
Прошёл месяц. Дима клялся, что никогда больше мне не изменит, что вообще он любит только меня. Но всё чаще я чувствовала на нём чужой женский запах, когда он крепко меня обнимал, а меня выворачивало наизнанку только от одного его прикосновения ко мне. Отчего я не выдерживала и убегала в ванную комнату, падая на кафель, страдая от мучительных рвотных позывов.
Не знаю, почему я всё ещё с ним, но разъедающая боль внутри от того, что сама предала сестру и свою семью, не даёт мне спокойно подать на развод и уйти от мужа. Я сама себя наказываю, живя с мужчиной, который изменил точно так же, как и я ему.
Мамаев всё чаще стал интересоваться, не беременна ли я, потому как последние две недели меня тошнило почти целыми днями, я не могла спокойно поесть и отдохнуть. Но я лишь мотала головой, говоря то, что он и сам знает.
Этого просто не может быть. Я не могу забеременеть. Я бесплодна. Бракованная. У меня нет ни малейшего шанса зачать малыша.
Каждый раз, когда Дима намекал на близость, я мотала головой, говоря, пусть и банально, но — у меня болит голова. Я не хотела, чтобы этот мужчина ко мне прикасался, но иногда просто заставляла себя хоть немного быть к нему снисходительной. Муж злился, а я не могла выносить его прикосновения, помня, как ещё месяц назад ко мне прикасался Ян Бергер.
Кожа всё ещё помнила его руки, губы, и эти вспоминания не желали выветриваться из головы.
Это ещё больше причиняло мне боль. Я винила во всём себя. Даже пару раз думала позвонить Тате и всё рассказать, зная, что Бергер ничего ей не расскажет. Но понимала, что сделаю только хуже. Будет скандал, и тогда я смогу забыть обо всём на свете, но в первую очередь о своей семье, которая растила меня, любила. А я просто не могу этого допустить.
