— Во-первых, я уже кучу детских шмоток тебе присмотрела. Всяких там костюмчиков. Зайчиков, медвежат, оленят, котят… да, да, Юрченя. Вот такая я коварная.
Хлопаю по подушкам дивана, приглашая Барона к нам. Он прыгает, ложится ко мне на колени и тянется к Юрию Матвеевичу.
Матвей щелкает нас несколько раз, а затем замирает и смотрит на нас таким взглядом, который пробивает меня на слезы.
Я уже несколько раз плакала.
И буду еще много раз плакать от всепоглощающей любви, нежности и привязанности. И пусть так всегда будет.
Если плакать то на пике тихого и уютного счастья.
Да обойдут нас печали и горести.
— Я вас так люблю, — шепчет Матвей. — И аж кричать хочу.
— Я тоже, — Лиля поднимает на него взгляд. — Кричать и бегать.
Барон на моих коленях согласной ворчит, и он совсем не против того, чтобы опять побегать вокруг дивана.
— А еще я хочу его утащить к себе и никому не отдавать, — Лиля серьезно смотрит на меня, — даже тебе.
— Ну, это до первого крика, — пожимаю плечами, — потом сама его вернешь нам.
— Это так странно, — отвечает она, разглядывая братика, — такой крошечный, а потом вымахает в целого человека.
Матвей садится рядом с ней и целует в висок, а затем она кладет ему голову на плечо, любуясь Юрием Матвеевичем, который пытается сфокусировать на ней взгляд.
— Давай, — мягко прогоняю Барона, встаю и забираю телефон у Матвея. — Вас тоже надо щелкнуть.
— Ада, — Матвей смотрит на меня влюбленными глазами. — Я самый счастливый человек. У меня дочь, сын…
— И еще собака, — киваю на Барона который подползает на пузе к Лиле.
С нарочитым возмущением шепчу. — Про свою скромную персону я промолчу. Подумаешь, родила тебе сына и дочь.
Лицо Матвея бледнеет, вытягивается, и я в этот момент делаю фотографию.
— Ты это специально? — тихо спрашивает он. — Или ты правда обиделась?
— Идеальная фотография для Юры Старшего, — мило улыбаюсь Матвею. — Ты такой испуганный на ней.
— Ну еще бы… — выдыхает он.
Отправляю фотографию Пастухову, и Матвей тихим негодованием говорит:
— Ты невероятно коварная женщина.
— Я знаю, — смеюсь в ответ.
— Я скоро поседею, Ада.
— Я тебя и седым буду любить. Так что, не аргумент. Тебе нельзя расслабляться, милый.
— Ты научишь нашу дочь плохому.
— Я уже почти научилась, — Лиля переводит на него хитрый взгляд.
— Юр, — Матвей печально смотрит на сына, — ты же будешь полон мужской солидарности к папе?
Юрий Матвеевич с угрозой кряхтит, кривит лицо и морщит нос, готовясь к голодному плачу.
