От той энергетики, которая раньше казалась
— Ле…Лена? — просипел он, вытирая слезы, — что ты здесь делаешь?
— Соскучилась, — выплюнула я, совершенно четко и бесповоротно осознав, что этот человек мне глубоко неприятен. Из-за него моей дочери плохо, а он живёт тут припеваючи, слушает музыку на компе, пьет кофе, жрет печенье.
Взяв от стены стул, я со скрипом протащила его по кафельному полу, поставила напротив Жданова и села, сложив руки на столе.
— Что-то случилось? — проблеял он, как-то неуверенно дернув воротничок плохо отглаженной рубашки.
— Случилось, милый. Твоя дочь беременна.
Мимолетная растерянность в его глазах, сменилась искренней радостью.
Ведь любит ее, сволочь! Любит! И все равно предал! Променял на суповой набор, смазливую морду и кордебалет в постели. Променял девчонку, которая его боготворила, для которой папочка был высшим созданием, на кусок расчётливого говна.
И внукам этот блаженный идиот обрадовался! Вон как физиономия просияла.
Только я сюда не радовать его приехала, а перегрызать шеи:"
"— Она собирается прервать беременность.
— Что? — Алексей резко выпрямился на стуле, — нельзя этого делать! Ты должна с ней поговорить! Сколько историй, когда молодые девчонки шли на операцию, не подумав о последствиях, а потом больше никогда не могли иметь детей.
— Я рада, что ты это понимаешь, Жданов. А не хочешь спросить, почему она пришла к такому решению?
— Да какая разница. Нельзя! Ни в коем случае!
Аж ладонью по столу треснул от избытка чувств.
— Потому что она убеждена, что ребенку нечего делать в том мире, где кругом одни предатели и ни на кого нельзя положиться.
— Вот только не надо винить меня, — тут же встал в позу бывший муж.
Очень уж Лешенька не любил, когда его в чем-то делали виноватым. Просто хвост начинал подгорать. В такие моменты бывший муж был готов с пеной у рта доказывать, что он не при чем и бросаться возмущенными фразами из разряда «ну, конечно, ты же у нас всегда права!» или «естественно, же я всегда во всем виноват».
И все это с крайней степенью возмущения на малиновой физиономии.
— А кто, по-твоему, привил ей эту философию? — спросила я, жестко глядя ему прямо в глаза, — Я?
— Понятия не имею! — огрызнулся он и, вскочив со своего места, отошел к окну, всем своим видом транслируя крайнюю степень оскорбления.
Прямо куда деваться. Святой, незаслуженно оклеветанный человек.
