Я когда уезжала, оставила колечко в своей комнате на туалетном столике. Но сейчас ободок не видно, потому что Росомахин пациент утопил мою ладонь в своей ручище, обтянутой черной перчаткой.
Дергаю рукой, но тот только сильнее сдавливает клещи. А второй рукой крепко держит за талию, тесно прижимаясь бедром к моему бедру.
Откуда он вообще взялся?
Наверное, Антон позвал. Не знаю, от чего Росомаха лечил своего пациента, но тот выглядит здоровым как лось. И судя по активному процессу спасания меня, он явно в курсе, что в недалеком будущем станет отцом.
И меня это жутко нервирует.
— Мужчина, — говорю тихонько, пытаясь оторвать от себя его руки, — пожалуйста, прекратите меня трогать. Мне это неприятно.
Но он делает вид, что не слышит. Или в самом деле не слышит?
— Антон, — зову Росомаху, — скажите, вы своему пациенту делали операцию на слуховых каналах?
— Нет, — тот удивленно качает головой, — с чего ты взяла?
— А с того, — говорю сквозь зубы, — что я прошу, чтобы он убрал от меня свои руки. Но он прикидывается глухим.
Росомаха сдавленно хрюкает, Аверин картинно вздыхает. Зато мне удается оторвать и отбросить руку со своей талии. Впрочем, она тут же несмело ползет по коленке.
Но я уже не обращаю внимания, потому что мы пролетаем над замком Давида. Резко разворачиваюсь к окну, и рука сама слетает с моих коленей. Внизу проплывают величественные башни, сад, почти идеальная клякса пруда.
Уже порядком стемнело, поэтому в замке горит свет. И в спальне Давида тоже. В той спальне, где прошла моя самая прекрасная в жизни ночь.
..
Вертолет летит по кругу, и я вижу за шторой в окне силуэт, сидящий в кресле.
Как ни стараюсь крепиться, слезы сами собой текут бесконечными струйками. Замок отдаляется, а я не могу оторвать взгляд от силуэта в окне. Почему мне кажется, что он сейчас тоже страдает?
Мой невозможный, гордый, самовлюбленный, но при этом такой уязвимый и сентиментальный муж. Пусть он уже и не муж, но моим любимым мужчиной он быть не перестанет никогда."
"Всхлипываю, вытираю ладошками глаза, и лишь сильнее размазываю по щекам слезы.
За спиной подозрительно громко пыхтит Росомахин пациент, его руки не оставляют попыток заключить меня в кольцо. А я не перестаю эти попытки пресекать.
Константин Маркович не выдерживает первым, разворачивается вместе с креслом и подает мне упаковку бумажных платочков.
Беру пачку и рыдаю навзрыд, вспоминая, как на этом месте стояло кресло Давида, когда он вез меня в замок после свадьбы. Как же я буду жить без него?..
