Полное равнодушие к чужой жизни. И неутолимая жажда поиска врагов, с которыми надлежит разделываться максимально жестоко, хоть на куски резать. Не один же бунтуешь, в толпе. А толпа – она такая, как добрый поп: все грехи спишет.
Я, ледоколом раздвигая спаянные льды толпы, устремился к предводителю народного гуляния. За мной в кильватере двигались Одессит и Петлюровец. Первый был весел, наслаждался кипением страстей. Второй, наоборот, угрюм, насторожен, рука его лежала на кобуре. А справа от меня вышагивал, как павлин, добрый хлопец Тараска, гонец, которого Коновод посылал ко мне за помощью.
Благодаря ему наш небольшой отряд и запустили в село, даже не попытавшись для порядка пристрелить.
Охрана предводителя, завидев нас, потянулась к оружию и сомкнула ряды. Но тут я гаркнул:
– Осади! Своих не признали?! Я Указчик!
Теперь на меня соизволил обратить внимание сам Коновод. Ожег недобрым взором. Шагнул навстречу, грубо раздвинув своих архаровцев… И кинулся обниматься.
– Знал, что на помощь придешь! – приговаривал он, охаживая меня ладонями по плечам.
– И народ приведешь!
– Ну так куда ж денемся, – скромно отвечал я. – Против Советов дружить надо!
– Надо, – как-то гулко произнес Коновод. Понятно, что дружить ему со мной вовсе не хочется, потому что сразу ставится вопрос о старшинстве, но обстоятельства обязывают. – Пошли в мой штаб. Думу думать будем, как именно подсобишь в общем деле.
– И решим заодно, зачем мне это надо, – добавил я.
Штаб размещался в сельской библиотеке, именуемой избой-читальней.
У входа расположилась толпа в гимнастерках, некоторые с ружьями, на фуражках некогда сияли красные звездочки, но их выдрали с мясом. Это были новообращенные и раскаявшиеся, искупающие вину перед украинским народом, то есть перешедшие на сторону восставших, бойцы красноармейской территориальной роты. Своего командира они успешно расхлопали. Еще двоих комсомольцев казнили с таким сладострастным удовольствием, что, глядя на это, при первой возможности треть роты сбежала. Оставшиеся постановили идти под начальство батьки Коновода и биться за него до конца.
В избе даже не успели убрать все идеологические атрибуты, так что с портрета на стене укоризненно взирал Карл Маркс, а на полу были разбросаны советские газеты.
Натюрморт тут был привычный для таких сборищ. Несколько столов составлены вместе. На них разложена жратва и выставлен самогон. Трое оголодавших «детей Украины» с ряхами, которые за день на бричке не объедешь, сосредоточенно угощались.
